– Каким? – я спросила тихо, не смея нару-шить ту тишину в поместье. Она всегда была тут, не уходя ни на миг, не оставляя этот дом без своей печали и угрюмости. Смех покинул эти стены после смерти бабушки и дедушки; этих леди мне не удалось увидеть лицом к лицу, лишь на фотографиях их улыбки и радость. Но на бумаге не всегда удаётся полностью передать счастье, но я уверена, всегда буду уверена. Этот дом процветал бы, будь он в руках нужного человека. Дядя предоставил этим стенам свои рассказы о настоящем счастье, но мне этот мрак не при-носил должных эмоций.
– Это дьявол из преисподней, клянусь жизнью своей! – голос дяди Мануэля, хриплый и надтреснутый, разрезал затхлую атмосферу гостиной. Оставалось пройти несколько шагов по лестнице, чтобы добраться до своих покоев. В камине, где догорали поленья, отбрасывая на его осунувшееся лицо тревожные, пляшущие тени.
– Дядюшка, что вы такое говорите своим глупым языком? – воскликнула я, едва удержавшись от порыва вырвать у него из рук смятую газету. Порой он перечитывал этот текст по несколько раз от скуки, которую не мог заглушить ничем иным, кроме как чтением. Воздух в комнате был густ и тяжёл – от сладковатого запаха дерева и воска для мебе-ли.
Он не удостоил меня взглядом; смотреть на новости в газете гораздо интереснее, чем на лицо племянницы.
– Человек, дитя моё, каждый из нас – дьявол, – произнёс он уже тише, но с леденящей душу убеждённостью; если присмотреться, то я видела пар из его рта от самого холода. Но заставила дурные мысли уйти из головы; зима ещё не настала, но глаза мои хотели видеть иное. – Мы не замечаем этого, покуда не посмотрим на своё отражение в зеркале при-стально, в самые глаза. У кого-то они безумные вихри, у кого-то – чистой воды ангельские бездны. Но чаще – лисьи. Или волчьи, – он сделал паузу, и его взгляд скользнул мимо меня, за окно, где ветер гнал по небу рваные облака.
– Этих тварей, право, лучше бы не упоминать. Ибо хитрость лисы и жестокость волка… они неотличимы от дьявольского наущения, – с этими словами он схватил со стола стеклянный бокал и залпом осушил его до дна. Я могла подумать, что он говорит это, будучи в пьяном виде перед моим лицом, но тогда солгала сама себе.
– Верь мне или нет, дитя, но это – правда. И ты… ты сама… дьявол по всей своей юной сути. – Во мне поднялся гнев, словно вся комната закружилась передо мной.
Махнув юбками, я приблизилась к мистеру-хозяину на пять шагов. На шестом не осмелилась.
– Я… я пожалуюсь отцу! – вырвалось у меня, слабый детский протест, от которого стало ещё стыднее. На его губах приподнялся только один уголок, словно назло мне, дабы ещё больше позабавиться этим младенческим спектаклем ярости и неопалимого гнева.
– И я дьявол, если тебя сей весь утешит, – его сарказм, холодный и отточенный, больно ранил. Но я, как истинная мисс, стиснула зубы и промолчала, впиваясь в него взгля-дом. – Твой отец и мать ничуть не отличаются. А сестрёнку твою, Алоизу… – он закатил глаза с таким видом, будто пробовал что-то отвратительное на вкус. – Я и вовсе назвал чертёнком воплоти, настолько она ненастный ребёнок.
Я, быть может, и была не наилучшей сестрой на всём белом свете. Но свою младшую кровь не дала в обиду даже такому невоспитанному человеку, как дядюшке. Но при виде его взора, обращённого наконец на мои глаза, я усомнилась в своей смелости перечить его рассуждениям.
– Я подумаю над вашими словами, – сказала я с гордо поднятой головой. Поспешила удалиться из поля зрения дяди; мои шаги эхом отдавались в стенах поместья. Где-то вдалеке я слышала смех сестрицы Алоизы и разговоры служанок с рабочими. Ночью туман исчезал, но утром появлялся вновь, уже как две недели, но это зрелище со временем уже надоедало.
Вороны, сидящие на железных воротах, издавали звуки карканья; их крылья хлопали, когда их сгонял один из рабочих людей. Имя этого милого человека я запомнила. Ко мне он был добр, разумеется, ведь я племянница хозяина. Джейсон, бывало, смешил меня своими шутками и сказками, страшными рассказами о своих путешествиях за пределы Берлина. Его отец, как говорил мужчина, имел при себе состояние, достойное звания влиятельного человека. Но из-за семейных разногласий Джейсона выгнали из поместья, вернее, мужчина сам ушёл, дабы не зависеть от своего отца.
– Лучше зарабатывать на жизнь и корку хлеба себе самому, юная мисс, чем быть зависимым от батьки и маменьки, – весело поговаривал мне Джейсон, лопата его, ржавая от старости своих лет, впивалась в холодную землю. То входя, то выходя.
– Вы повидали многое за столько лет, мистер, – я улыбнулась, вежливо опустив голову; ветер подхватывал мои ленты на шляпе, играя с ними и рисуя узоры в воздухе. Юбки моего платья также колыхались, волосы, заплетённые в две косы и одну дульку, приобрели небрежный облик; благо шляпа скрывала всё это. Но ветер в этом деле постарался немало.
– Что вы, барышня! – хмыкнул с улыбкой Джейсон и выпрямился; его усы за столько времени успели отрасти. Когда мы с семьёй только приехали, ни бороды, ни усов я не заметила на его лице. – Никакой не мистер я! Джейсоном меня звать, так и зовите Джейсон, да хоть по букве, я то всё равно алфавита не знаю, вот только кроме своей буквы в начале имени. Батька настаивал учиться мне, увы, мисс. Ума в мозгу моём не нашлось. Только и делал, что в земле копался, так и копаюсь теперь. Вы вот в платье стоите передо мной, а я замухрышка такой перед вами! – бранился рабочий, потёр свой лоб от пота; в его глаз попала одна капля, заставив старика зажму-риться.
– Не стоит так корить себя за внешний вид, – если бы не кружевные перчатки на моих руках, то, возможно, я бы позволила себе прикоснуться к Джейсону, как минимум к его ладони, не побоявшись грязи. Этот человек добр ко мне; такой вид людей я встречала нечасто. Эбигейл в этот момент казалась мне грубиянкой; даже простой рабочий может быть милосерден к прекрасной даме, как я.
– Главное, что хранится в душе человека, у вас я вижу лишь доброту и душевное мило-сердие в глубине, – закончив предложение, уголки моих губ приподнялись в улыбке.
– Вы льстите мне, барышня, – покачал голо-вой старик, вновь взявшись за лопату. – Шли бы вы в поместье, у батюшки вашего небось вопросы будут. Что же это его дочь прелест-ная общается с таким простолюдином. Господин Мануэль говорил мне не мешало бы схуднуть, уж сам не знаю, как набрал столько. Милла говорит: я корову перевешу скоро, да и пусть говорит эта женщина ненастная. Клянусь, мисс, дамочка эта – из самой преисподней вышла. Да я и сам с удовольствием её туда бы отправил сам. Руки не побоялся бы даже замарать.
– Я оценю ваши старания, если они сбудутся когда-нибудь, – хихикнув, я развернулась на своих туфлях, — плащ мой развивался на ветру. Волосы цвета золота, смешанные с белоснежным тоном снега, оставались прикрыты шляпой.
Мне не терпелось принять ванну и попшикаться новой порцией духов. Матушка осведомила меня о подарке от дядюшки Мануэля; как бы сильно время от времени этот человек не заставлял меня ненавидеть его, эти подарки вызывали во мне долю неописуемой радости.
Приподняв ткани юбок, дабы по случайности не испачкать их о землю, я двинулась дальше. Надо мной каркнула ворона, я вздрогнула от неожиданного звука над моей головой.
Добравшись до своих комнат, я позволила себе достать долгожданное письмо. Вернее… неожиданное. Пальцами я развернула пергамент; текст был написан от руки, по всей видимости, простым голубиным пером, ведь в неких местах можно заметить недочёты из-за потёкших чернил, вместе с пятнами, оставленными при письме.
Глазами я прошлась по тексту; почерк был весьма сходен с моим собственным; на секунду я задумалась, не писала ли я сама однажды такое письмо? Вряд ли.