Я медленно, почти церемониально опустилась в горячую воду. Кожа на ногах мгновенно покраснела, но эта боль была приятной. Я погружалась постепенно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Шляпа уже давно была спущена с моей головы, а косы я расплела. Кожа головы, наконец, стала свободно дышать. Несмотря на то что ванну я принимать старалась каждый день, всегда перед приня-тием чувствовала лёгкую убийственную усталость.
Откинув голову на прохладный медный край, я положила ладони, раскинув руки, на холодное стекло ванны.
Пар щекотал ноздри. Я закрыла глаза. Мои волосы рассы́пались по плечам, попадая в горячую воду, это ощущение одно из приятных.
Единственные моменты, когда тишина этого места нравилась мне – прибытие в ванной комнате. В поместье отца такой тишины, мягко говоря, не найти нигде. Да и слуги там повеселее были.
– Твои очи – два озёра, где лёд с небом спорит…
Я видела их, каждую строчку запомненного стиха, я представляла в воображении.
Вода ласкала кожу, снимая пот и пыль прошедшего дня, но не в силах смыть липкий страх. Быть может, это дядюшка вместе с сестрой решили поиздеваться надо мной?
Алоиза никогда не была против сарказма дяди Мануэля. Но смысл его слов заставлял мурашки бродить по коже, а дыхание останавливаться.
Но что может знать ребёнок малых лет, таких как Алоиза? Ничего. Она просто кивнёт и не станет спорить с дядей, уж я-то знаю, каковы её любимые развлечения в столь тихих местах, как это поместье.
Я не заметила момента, когда граница между бодрствованием и сном стала такой зыбкой. Пар в комнате сгустился, превратившись в молочно-белую пелену. Отражение в зеркале поблёкло и исчезло. Звуки – скрип половиц в коридоре, завывание ветра в трубе – отдали-лись, стали приглушёнными, как будто доносящимися из-под толщи воды.
Я не понимала, где нахожусь, в густой темноте, вокруг не было ничего. Не было ни пола под ногами, ни холодных стен, ни потолка над головой.
Я видела мужчину; он сидел за фисгармонией. Его руки играли одну из написанных пьес Франца Шуберта. Насколько мне было из-вестно, недавней мрачной музыки, известной под названием «Death and the Maiden». Мужчина был одет в классический костюм чёрно-белых оттенков. Волосы его уже поседели от старости лет своих. Передо мной в темноте возникла фигура. Человек – высокий, одетый в безупречно скроенный чёрный фрак. На нём были белые перчатки. Но там, где должно было быть лицо, была лишь гладкая, бледная безликая маска. Ни рта, ни носа, ни намёка на глаза. Лишь идеальная, пугающая пустота.
Он не сказал ни слова, лишь склонился в изящном, старомодном поклоне и протянул мне руку. Я не хотела брать её, пыталась отшатнуться или закричать. Но самое ужасное, что во сне эти крики были невозможны. Во всех снах, что когда-либо мне доводилось видеть, моё тело не слушалось меня, во сне у него была словно другая хозяйка. Моя собственная бледная рука легла поверх ладони незнакомца.
Лёд пронзил мою кожу, но я не могла отдёр-нуть руку.
Это был вальс. Название ему я бы дала «вальс смерти», ведь кру́гом был только мрак. Но во время танца с незнакомцем на фоне я слышала карканье воронов в своих ушах, и глаза смогли уловить картину завядших роз. Их лепестки почернели, но шипы стояли так же прямо как и всегда.
Тьма вокруг нас начала меняться, мы танцевали в огромном пустом бальном зале. Высокие, почерневшие от времени зеркала в позо-лоченных рамах отражали наше вращение, но в них я видела лишь его – высокого, безликого.
Музыка Шуберта лилась не умолкая. Виолончель выводила свою скорбную, безнадёжную мелодию, а скрипки вторили ей, словно плач. Он вёл меня безупречно. Каждое дви-жение было выверено, холодно и совершенно.
– Кто вы? – я попыталась прошептать, но губы не издавали ни звука. Словно в этом помещении было запрещено говорить, кроме как танцевать, струнный квартет.
Мы кружились, и зал вокруг нас снова менялся. Стены поплыли в неведомом тумане. Музыка нарастала, достигая одной из своих скорбных кульминаций. Безликий кавалер поднял наши сцепленные руки и закружил меня. Платье моё, которое я заметила только сейчас, порванное, в оттенке наступления зимнего снега, пыль на нём от старости своих лет изменила его цвет вплоть до светлого серого.
Он вёл меня с более твёрдым нравом. Словно холодная ярость обрушилась на лицо неведомого. Его рука сжалась на моей талии, пока он кружил меня в вальсе смерти.
Музыка Шуберта обрушилась финальным, пронзительным аккордом. Безликий кавалер сделал последнее, решительное движение, притянув меня так близко, что его маска почти коснулась моего лба. Ледяной холод окончательно сковал меня.
И я проснулась.
Надо мной стояла Эбигейл, я не слышала её громкие мольбы над моим телом, одна из её ладоней удерживала мою голову, другая била по щеке, чтобы привести в чувство. Одним резким вдохом я почувствовала, как воздух снова попал в мои лёгкие. Такое облегчение я испытала впервые. Любой человек, скорее всего, испугался бы, если бы узнал, что чуть не умер прямо в воде. Но моё поведение было спокойно, как никогда прежде.
– Мисс! Юная мисс! Пожалуйста, Селавита, очнитесь! – кричала служанка, теперь сзади я заметила ещё двоих служанок: Марту и Невиллу. Одна девушка протирала мой лоб от воды, третья же поправляла подушку под головой; моё нагое тело они прикрыли поло-тенцем, что только недавно лежало на белоснежном стуле.
Сердце билось еле слышно; Эбигейл гладила меня по голове.
– Вы очнулись, барышня? – осведомилась уже тихим голосом Эби. В её безэмоциональных глазах я увидела страх и мягкость. – Вы так меня напугали! Даже не представляете как! Я зашла, здесь вы вот, полностью погру-зились в воду! По самую голову! – в моих ушах каждое слово, произнесённое девушкой, отдавалось эхом.
– Вам принести воды, мисс? – спросила Марта; неподалёку от неё, на том же стуле, стоял бокал воды. Ближайший, он стоял обычно в моих покоях для сна, но времени у Марты, по-видимому, не было, чтобы принести иной бокал.
– Да… пожалуйста… – «пожалуйста» прозвучало почти неслышно, с хриплой запинкой, словно вода по-прежнему оставалась в моих лёгких.
Перед собой я увидела два глаза, мужских глаза. А рука Эбигейл сменилась ладонью в белой перчатке, такой же, как у безликого человека в вальсе смерти.
Марта осторожно подняла бокал со стула и, приблизившись ко мне, вновь встала на коле-ни на каменном холодном полу поместья.
– Благодарю… – несмотря на ужасное состояние, я по-прежнему старалась поддерживать хоть какое-то подобие грации и вежливости.
Я взяла правой ладонью бокал, приподнявшись на левом локте. Вода коснулась моих губ, не как обычное явление, скорее подобие пережитого страха и оставленной травмы.
– Вы так долго молчали, мне пришлось открывать дверь с помощью секретного ключа! Ох, узнай хозяин, да прибьёт же меня как миленькую… – покачала головой Эбигейл. Мне довелось узреть её в благоприятном свете, но по её лицу так не скажешь.
Эбигейл помогла мне подняться с холодного пола, она принесла мне ночную сорочку. Вскоре, когда я уже почувствовала ноги, то смогла подойти к зеркалу своими силами.
– Уйдите, – я сказала хриплым усталым голосом; Марта и Невилла уже развернулись вместе с Эби, дабы покинуть помещение. – Нет, ты останься, – остановив Эби голосом, та сразу повернулась ко мне лицом вновь, и наши взгляды встретились в отражении зер-кала.
– Что вам надобно нынче, мисс? – её ладони, сложенные на поясе, не привлекли моего внимания.
– Помоги надеть сорочку, – Эби подняла сорочку над моей головой. Полотенце, что только недавно покоилось на моём теле, упало на пол. Ткань скользнула вниз, окутав моё тело. Она пахла лавандой и солнцем – запахом, казалось, из другой, беззаботной жизни.
Эбигейл подвела меня к постели, холод поместья пронзил мою кожу. В ванной по-прежнему оставалось теплее, нежели в спальне.
– Дрожь должна пройти, – сказала Эби, её руки аккуратно поправили одеяло на моём теле; глаза мои прикрылись. – Тело согреется.
Её руки покинули меня столь же быстро, как тёплый пар ванной комнаты. Одеяло покрывало мои плечи; свет, исходящий от огня свечей, погас, стоило девушке подуть на огонь. С тихим скрипом двери прикрылись, и я погрузилась в сон. Мои губы перед этим шептали молитву. Дабы не встретиться вновь с этим гнусным существом из преисподней.