Теперь оно было одето на палец её отрубленной руки, лежащей в грязи на белоснежной ткани подушки.
Рядом со мной дядя Мануэль издал странный, сдавленный звук, что-то похожее на рыдание, смешанное со рвотным призывом. Но сейчас я не могла его винить в этом, мне само́й было противно.
Он отшатнулся и, схватившись за ствол ближайшего дерева, начал судорожно, громко рвать. Его тело сотрясали спазмы, я переживала, дабы его сердце не остановилось от столь чудовищного преступления.
Как бы то ни было, дядя Мануэль – единственный, кто ещё не был сломлен до конца, несмотря на возможную потерю брата. Он недолюбливал мою мать, но даже теперь чувства горя в нём пробудились. Оказывается, нужно было только отрубить руку мисс матушке.
Я ступила на шаг вперёд, опустившись на колени на грязную, тёмную, холодную землю. Моя рука потянулась, чтобы коснуться конечности матушки. Я коснулась одного пальца, но уже тогда в моём сознании начали появляться картины.
Инспектор Бернд не сводил с меня взора, я чувствовала, как он глядел мне в спину, не моргая своими холодными глазами. Звуки рвоты у дяди не прекращались, лишь иногда сменялись тихим кашлем. Мужчины вокруг молчали; под столь пристальным взглядом инспектора я бы тоже не смогла сказать и слова.
– Мама… – прошептала я, но слово застряло в горле, превратившись в беззвучный выдох.
Моё зрение изменилось, лес вокруг поплыл, закружился. Деревья превращались в туман. Пальцы на руке начали двигаться, словно кто-то их удерживал в вальсе смерти.
Я вскрикнула и отпрянула, но во взглядах мужчин рука – так и оставалась гниющей, неподвижной конечностью.
Надо мной склонилось безэмоциональное лицо инспектора Бернда. Я сама не заметила, как оказалась на влажной земле; ладони дрожали, ноги потеряли способность слушаться свою хозяйку.
– Мисс Селавита, вам плохо? – спросил голос инспектора, его выражение лица в моих глазах расплывалось так же, как и деревья, ставшие туманом.
Меня подняли. Дядю Мануэля, бледного как сама смерть во плоти, с трясущимися руками, почти несли жандармы. Его рвота сменилась глухой, безутешной икотой. Мы оба были на грани, но он ближе всего; на миг я даже ощутила прилив радости, что этот монстр, наконец, покинет меня и мою сестру. Но кто будет заботиться о нас и называть демонами без причины? За это можно было даже посмеяться, вне поля зрения дяди.
Когда мы садились в экипаж, я бросила по-следний взгляд на то место. Руку уже аккуратно упаковали в какой-то ящик. Бернд стоял рядом, делая какие-то пометки на бумаге. Тогда я поймала на себе взгляд инспектора, но он отвёл его от меня с той же скоростью, что была знакома ему прежде.
Дорога назад в поместье была ещё более безмолвной. Дядя Мануэль пускал слёзы, уставившись в одну точку. В привычные дни до пропажи матери с отцом он бы скорее умер, чем позволил себе такое унижение перед племянницей. Кто знает, быть может, он действительно умрёт на следующее утро?
По возвращении в поместье от этой новости у младшей сестры началась истерика. Её успокаивали пятеро слуг, три женщины и два мужчины. Но никто не мог прекратить рыдания маленькой девочки. Мои объятия оказались столь же беспомощными, как успокаивающие слова Эбигейл.
Крики Алоизы, по словам Джейсона, были слышны до самого конца улицы, прохожие слуги оглядывались, а некоторые люди шеп-тались о пропавших мужчине и женщине. В Берлине в такие времена царила только опас-ность, ничего более.
– Не хотите воды, миссис? – спросила меня Эбигейл. Этот сад, который совсем недавно имел яркие цвета, казался в моих глазах тусклым. – Вы выглядите словно живой труп, – упрекнула девушка, но теперь я осталась глуха к её словам. Раньше это воспринялось как оскорбление, сейчас – только холодное безразличие.
– Я воздержусь, – отодвинув от себя бокал воды, который стоял на белоснежном столе уже около двух часов, оставался не тронутым моими губами.
– Важно держать ваш желудок в полном состоянии, иначе, боюсь, проблем со здоро-вьем вам не избежать, – сказала Эбигейл, наклонившись ко мне ближе, в более тихом и мягком тоне.
– Я не хочу, неужели непонятно тебе! – я вскрикнула, поднявшись со стула, да так, что он упал позади меня. – Ни еды, ни воды! Ничего! – ладонью я сбросила со стола бокал воды, благо тот не разбился при падении. – Сколь же тупицей надо быть, чтобы не понять с первого слова! – я отпрянула, направляясь прямиком в поместье, оставив служанку наедине со своими мыслями. Ведь знала, что ещё мгновение и, быть может, следующее убийство будет по моей вине.