Глава седьмая.
VII
Богемское кладбище.
Небо повисло над Берлином низкой свинцово-белой пеленой, из которой временами сеялась мелкая, колючая морось, больше похожая на слёзы самого неба, неспособного вместить всё горе, что выпало на нашу долю. День похорон. Слёзы на лице дяди Мануэля мне не доводилось видеть столь часто, но в это мгновение я осознала, что сердце этого человека не так чёрно, как думалось раньше.
Карета, уставшая и почерневшая от дорожной грязи, медленно катила по мощёным улицам Кройцберга. Я сидела внутри, закутанная в чёрный бархат и креп, и смотрела в запотевшее стекло.
Алоиза рыдала напротив, уткнувшись в плечо мисс Шарлотты, жены нашего дяди. Рыдания маленькой девочки были столь громкими, что заставляли воронов поднимать свои крылья и взлетать с таким же громким карканьем. В глазах дядюшки ясно мелькала пустота; как бы мисс Шарлотта ни пыталась утешить сердце любимого мужа, это не выходило должным образом, каким она себе возможно представляла. Траурные тёмные платья; даже сама карета в этот день не имела ярких цветов; лошадей сменили на более тёмных, чёрного цвета без каких-либо намёков на белый или коричневый. Карета остановила, лакей распахнул дверцу, и в карету ворвался холодный, влажный воздух. Перед нами возвышались чёрные, кованые ворота Богемского кладбища. За ними виднелся лес надгробий, склепов и ухоженных, но по настоящему унылых могил.
Родственники отца, также всё в чёрном, с унылыми лицами; их жёны стояли в траурных платьях, некоторые плакали. Другие же смотрели с пустыми выражениями лица на два гроба. Пустых гроба. Останки отца так и не нашли, а от матери осталась лишь одна конечность; кольцо сняли, положили в гроб отца. Хоть одна вещь должна была сохраниться. На таком проведении настоял дядюшка Мануэль; для меня же считалось бессмысленным хоронить конечность и кольцо покойников. Запах стоял в воздухе, шёл от давно разлагающейся руки матери. На меня смотрели сотни глаз, полных жалости, любопытства, а может, и осуждения. Дочь, оставшаяся такой странно спокойной.
На месте своей младшей сестры я бы тоже проливала горькие слёзы от потери родного отца и любящей матушки. Но с моих глаз ни одна слеза не капнула на траурное платье. Всю свою печаль от потери я выплакала ещё раньше до этих похорон.
Моё сердце словно предупреждало меня ещё тогда, когда отец с матерью покинули поместье для прогулки по Берлину. Такое странное, но и одновременно знакомое чувство тревоги терзало моё сердце ночь напролёт. На крышке одного гроба лежал венок из белых лилий – цветов, которые так любила мать. На другом – венок из дубовых листьев, символ доблести и чести отца. Если бы он присутствовал на собственных похоронах, то сомневаюсь, что такие украшения памяти ему бы понравились; дядя Мануэль немного знал о вкусах отца, но и меня об этом не спрашивал. Этот человек слишком высокомерен для этого. Но сердце у него есть.
Пастор стоял рядом с гробами. Пожилой человек с седыми волосами от старости своих лет, с лицом, испещрённым морщинами, каждая из которых казалась следом от чужого горя.
– Господь дал, Господь и взял, – его голос, низкий и печальный, нёсся над притихшей толпой. – Да будет благословенно имя Господне. – Началась заупокойная служба; в ушах у меня стоял не голос пастора, а музыка смертельного вальса. Стихи, написанные тайным незнакомцем. Это не давало мне покоя. Сколь же черна может быть душа человека, что написал эти стихи? Было бы лучше, если у меня тогда остановилось сердце от таких писаний.
Кому будет легко в столь молодом возрасте хоронить своих мать и отца? Я подняла глаза и окинула взглядом кладбище. Склепы и мавзолеи, построенные в строгом неоклассическом стиле, казались безразличными к человеческому горю. Всё здесь дышало вечностью, холодной и безжалостной.
Пастор закончил проповедь. Настало время прощания. Первой подошла Алоиза; она рыдала, как подобает ребёнку её возраста, бросившись к гробу матери и падая на маленькие колени прямо на холодную землю мрачного кладбища. Её увели, почти неся на руках, спустя минуты.
Следующий подошёл дядя Мануэль, он положил ладонь на гроб отца. Его губы шептали прощальные слова. Я не слышала их, но тем не менее знала, что именно он говорил, перед тем как проститься со своим братом.
Настала моя очередь; я не смогла придумать ничего лучше, чем повторить жесты и слова дяди. Коснувшись гроба матери, а затем отца и шёпотом произнося слова о скорби и собственной печали.
Началась церемония погребения. Гробы подняли и понесли к свежевырытой могиле – огромной, двойной яме в земле, зияющей чёрной пастью. Земля вокруг была грудой камней и тёмной земли. Могильщики в чёрных одеждах стояли, склонив головы, с лопатами в правой руке.
Пастор произнёс последнюю молитву. Прозвучали слова из книги Иова: «Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь…»
Гробы начали опускать в могилу. Сперва отца, потом матери. Скрип верёвок, глухой удар дерева о землю. Алоиза кричала и пыталась отбиться от ладоней незнакомых лиц мужчин, что удерживали маленькую девочку.
– Это должно произойти, дитя… – словно сам материнский голос звучал в моём сознании. Крики сестры раздражали меня только тем, что не позволяли слышать фразы матушки в голове моей.
Но голос стих так же быстро, как и вошёл в мой разум. Теперь я осталась одна. Леди Шарлотта не прекращала лить крокодиловые слёзы; ещё в карете она сидела с непроницаемым выражением лица, но теперь не могла скрывать своего горя. Мою мать и отца она знала столь же плохо, как я своего дядю. Но, несмотря на это, скорбела по ним как по родному брату и сестре, плоти и крови своей.
Церемония подходила к концу, гробы посыпа́ли землёй, пока те не скрылись из виду в бездне земли и мраке.
Толпа начала расходиться, люди подходили к нам и пожимали руки, говорили слова соболезнования. Их лица были размытыми, а слова – пустыми. Как и сам гроб моего отца, лишь с одним кольцом внутри.
«Примите наши соболезнования…»
«…Сильные духом обретут утешение в Господе»
«Они обрели вечный покой…»
Вечного покоя не было, этого и гадать не приходилось, как может упокоиться душа человека, будучи в ином месте, но только не в холодной земле? Конечность вряд ли имеет способность упокоиться без остальных частей тела. Гроб из дерева почернеет со временем, от дождей и мокрой земли, но кольцо как и было, так и останется нетронутым временем.
– Пора ехать, Селавита, – дядя Мануэль, словно призрак, бесшумно подошёл ко мне; его вид был подобен умершему старцу.
Я кивнула, прежде чем отправиться к карете и оглянулась на месте надгробий в последнее мгновение, перед тем как сесть в карету. Лакей закрыл двери кареты, вскоре лошади начали свой путь к поместью, возвращаясь.
В поле моего зрения бросилась фигура неизвестного вдали, за деревьями и старинными надгробиями, неподалёку от огромного склепа. Чёрный плащ скрывал лицо незнакомца, его ладоней мне не удалось заметить, только голова, в которой я узнала близкого человека, но вспомнить его лица не могла.
Этот танец будет длиться вечно. Под бесконечный похоронный марш, что звучал теперь не только в моей голове, но и в самом сердце, превратившемся в комок чёрного, мёртвого льда.