Я позволила Эбигейл облачить себя. Платье висело на мне, словно на деревянной вешалке. Я сильно исхудала за эти месяцы. Аппетит оставил меня совершенно. Мою худобу скрывала только ночная рубашка да платье с корсетом; зачастую такие корсеты затягивали вплоть до наитончайшей талии. По крайней мере, это мне доводилось видеть в Берлине, у стольких прекрасных дам.
Когда я сошла в столовую, взору моему предстала картина натянутого празднества. Стол был роскошно убран; в центре, среди яств, я заметила жареного гуся, вокруг – пирамиды из печенья, блюда с яблоками и орехами.
Дядя Мануэль восседал во главе стола, осунувшийся и мрачный. Все гости, по видимости, недавно начали праздновать. Их смех раздавался в стенах поместья. Дядя играл свою роль лишь в разговоре с родственниками, не более; после законченной фразы его лицо пусть и не менялось, но становилось на тон мрачнее прежнего.
– Наконец-то соизволила пожаловать, – про-ворчал хозяин поместья тихим шёпотом. Он знал, что я всё услышала, но виду не подала, лишь кинула на него взгляд, столь же мрачный, как его скорбь.
Веселились только гости; слуги в поместье имели такой же вид скорби и уныния.
– Завтра к утру пожалует доктор Вернер, – это заявление заставило меня повернуть голову. – Он осмотрит тебя, Селавита.
– С какой стати? Я не недомогаю.
– Не недомогаешь? – Впервые на его лице с момента скорби я заметила намёк на улыбку; уголки его губ поднялись в издевательской усмешке. – Не вкушаешь пищу, не спишь, бродишь по дому словно тень, беседуешь сама с собой. Небось оконное стекло стало твоим вторым другом в моём доме. – Его сарказм всегда меня раздражал.
Почему об этом стоило говорить мне во время застолья? Быть может, моё настроение и поднялось бы, но теперь это было безуспешно.
– Я забылась сном, – равнодушно отвечала я. – Вас нисколько не должно волновать моё благополучие в сём доме. Вы эгоистичный человек, льстивая личность и гадкий мерзавец! – Мой шёпот прозвучал, подобно голосу ребёнка, которого обидели и высекли для большего послушания. Но непослушное дитя не желало поддаваться прихотям родителей.
– Ах, мерзавец! – Дядюшка чуть было не подскочил с кресла от моих оскорбительных слов. – Мануэль, молю тебя, – тихо вступилась мисс Шарлотта, положив ладонь поверх грубой кожи на руке мужа. – Ныне канун Рождества.
– Рождества? – осведомился эгоист с горьким, тихим смехом. – Какое может быть Рождество, когда в сём доме пахнет безумием и смертью? – На эти слова мисс Шарлотта соизволила промолчать. Почему? Непонятно. Быть может, чтобы не гневить мужа. Будь я женой своего дядюшки, то поступила бы как бедняжка Желавье.
Иного выхода здесь не было, лучше почув-ствовать боль от ржавого железа во время окончательного падения, нежели страдать до конца своих дней. С мисс Шарлоттой мы… чем-то похожи.
Застолье проходило со смехом и радостными тостами, словно тех похорон и не было. Минуты проходили часами. На моих губах не появлялась улыбка; вернее, я старалась скрывать свою печаль, прикрываясь ладонью, – не стоило портить настроение гостям.
– Я утомилась, – не прошло и двух часов, как я заговорила. – Я удалюсь в свои покои. – Взглядом меня удостоила только мисс Шар-лотта; дядюшка Мануэль не обратил внимания на мои слова, как, впрочем, и остальные родственники в целом.
– Клянусь, если она не образумится, я упеку её в лечебницу, – настолько быстро были сказаны эти слова родным дядей. Взгляда его не было, но язык говорил неописуемую боль для моей души и сердца.
В своих покоях я сбросила платье и вновь укуталась в плед. Я приблизилась к окну; воспоминания о былых временах детства засели в моей голове с самого утра. Насколь-ко я была счастлива, но тех моментов не ценила. Что убивало меня изнутри? Ладонь матушки душила во сне, но перед этим ритуалом она обязательно надевала кольцо, что теперь лежит в гробу отца. Мой безликий кавалер. Я ощущала его присутствие, как ощущают приближение грозы.
Эта ночь не была особенной, его руки держа-ли меня так же крепко, как несколько ночей тому назад. Только ран на моём сердце становилось больше; благо его железная игла пыталась зашить каждый порез, а слуга вытирал белоснежным платком прозрачные слёзы. Они испарялись, едва успев упасть, в медленный дым, что перемещался в помещении.
– Всё благо, сударыня, – тихо молвила Эбигейл. Я просила её оставаться со мной на несколько часов ночи. – Вам вновь привидел-ся кошмар. Я слышала ваш вопль, стоило лишь выйти сделать глоток воды, вы так сильно закричали. – Её шёпот был подобен материнскому голосу.