– Он был здесь… – свои тайны мне доводилось рассказывать этой служанке. Она была ближе всех мне в этом мрачном доме, полном несчастья и скорби.
Эбигейл приняла мою дрожащую ладонь и мягко сжала в своей.
– То был всего лишь сон. Ваш дядя… он не отправит вас ни в какую лечебницу. Он скорбит, от скорби хозяин сам не в себе.
Мои губы молвили шёпот, а её успокаивающие слова оказывали на меня эффект колыбельной.
– Вы глубоко ранены, сударыня. Но раны заживают, надобно лишь время. – В её взоре я видела грусть, печаль и сострадание. В этом поместье радость не царила давно.
– А коли нет? – прошептала я со взглядом, полным пустоты, смотревшим в одну точку комнаты. – Коли рана сия… есть тление души? – Эбигейл не ответила; она сидела и держала мою руку до тех пор, пока моё дыхание не пришло в норму, а сердце не перестало неистово биться.
Веки с истечением времени начали тяжелеть, её губы шептали молитву, которая доходила до моего слуха. Я повторяла её молитву своими губами, зачастую это помогало уйти в сон быстрее.
– Господи Иисусе Христе! Сохрани мою душу от сонных мечтаний. Пусть мечта о хранении Ангелом-Хранителем во многие ночи исполнится, дабы не искушали нас враги искушениями лукавыми, а если по воле Твоего искушения и будут находить, помоги нам призвать Ангела-Хранителя на помощь. Да сила сопротивляться нам дастся, ибо Ты есть сила, в немощи совершающаяся. Искушения, посланные для совершенства нашего, да не обратятся в погибель, но благодатью Ангелов наших всё победятся, о Всесвятых Владыка наш и Царю! Аминь… – Дальше я ничего не помнила из нашего ночного разговора.
Визиты доктора Вернера обычно всегда сопровождались унизительными осмотрами и презрительными взглядами. Этот человек никогда не был дружелюбен ни ко мне, ни к дядюшке. Мисс Шарлотта раньше выходила после его осмотра со слезами на глазах. Её горе было ощутимо, тогда же я видела презрительный взгляд дяди в сторону бедной девушки и сама уже предвкушала, какие колкие слова мне предстоит услышать от хозяина поместья.
Доктор Вернер выглядел на сорок лет, одетый в безупречный чёрный сюртук. В руках он держал не увесистый врачебный саквояж, а лишь тонкий портфель из потёртой кожи.
– Мадам, – обратился он ко мне. Доктор Вернер пожелал побеседовать со мной в отдельных для того комнатах; следующий этаж был самым тихим и мрачным. Дядя не любил проводить там время; возможно, меня повели туда, дабы довести до нервного срыва, но при этом не гневить дядю столь громкими криками?
Я опустилась в кресло у камина; слуги уже убрали всю пыль и оставшиеся на полу бумаги, пожелтевшие от старости.
Доктор Вернер начал засыпать меня вопросами о том, насколько хорошо моё самочувствие. Он смотрел на меня со всей своей внимательностью, практически не моргал, что придавало ему устрашающий вид.
– Ваш дядя сообщил мне, какую тяжёлую утрату вы пережили, – зная дядюшку, он мог приукрасить свои слова парой лживых предложений о моём текущем состоянии. – Приношу свои соболезнования. Потеря родителей – это рана, которая меняет человека навсегда.
– Дядюшка считает, что я страдаю меланхо-лией, – сказала я, глядя на свои руки. – И что мне требуется покой и смена обстановки.
– Позвольте мне спросить: что вы чувствуете в этот самый момент? – Никто прежде не спрашивал меня об этом так прямолинейно.
– Ничего. Пустота. Словно приходится смотреть на мир через толстое стекло.
– Наслышан о вашем… недавнем друге. Ваш дядя посвятил мне отдельный разговор на эту тему, – от одного его тона, смешанного с сарказмом, во мне просыпалось чувство неописуемой злости. – Что насчёт снов? Вы страдаете ночными кошмарами? – Я сжала пальцы; музыка, обычно всегда звучавшая на заднем плане, на мгновение стала громче.
– Некий мужчина поселился в моей голове, – я подбирала каждое слово; в этом разговоре было важно придерживаться столь откровенных тем.
– Опишите этого мужчину. – И я заговорила. Впервые за столько времени мне показалось, что я сказала больше двух предложений.
– Я не зацикливалась на его внешнем виде, снам дозволено быстро забываться. Достаточно одного часа, чтобы забыть лицо человека.
– Вынужден поспорить с вами, мадам, – его вздох потревожил некие пылинки в воздухе.
– Мне нет нужды лгать вам, доктор Вернер, – мой взор обратился к его лицу. – Я нуждаюсь в вашей помощи больше, чем кто-либо другой. – Мои, казалось бы, льстивые признания вызвали еле заметную ухмылку на его губах.
– Ваш дядя говорил о Бедламе, – доктор Вернер откинулся на спинку кресла. Свет от огня камина падал ему на лицо. – Господин Мануэль – человек, сам находящийся во власти горя. Он потерял брата, видит, как страдает его племянница, и чувствует себя бессильным. Страх рождает угрозы, юная мисс. Но поверьте мне, я не позволю отпра-вить вас в лечебницу. То, что вам нужно, – это глубокое понимание. – Сейчас я понимала, насколько важны были мои предложения, сказанные, казалось бы, против своей воли. Доктор Вернер заметно смягчился ко мне; бо́льшая часть людей любит, когда их восхваляют.
– Простите меня, но… я не в силах дальше бороться со своим горем, – вздох сорвался с моих губ.
– Вы можете, – мягко, но твёрдо сказал док-тор. – Это потребует времени и сил, но вы не беспомощная жертва. Вы сильный человек, переживающий невыносимое горе. И первым шагом к исцелению будет признание этого. Признание того, что ваша боль имеет право на существование. Ваши ви́дения – не безумие, а язык, на котором ваша душа пытается говорить с вами. – Он встал.
– Я не буду приписывать вам успокоительные средства или более. Они лишь заглушат ваше горе и душевную боль, но вы не исцелитесь полностью, мисс. Записывайте ваши мысли на листе бумаги, неважно какие, это – успокоение. Изливайте всё на бумагу, до самых мелких деталей сновидений. По настоянию вашего дяди мы будем встречаться раз в неделю. Мои визиты должны оказать на вас должное влияние. – Последнее, что он сказал, прежде чем взять мою руку в свою ладонь и едва коснувшись губами моей кожи, уйти. Двери за ним закрылись с тихим скрипом, потревожив пыль вновь, и та взметнулась в воздух еле заметными пылинками.
За окном начинало темнеть, вечерняя прогулка сегодня не удалась из-за визита доктора Вернера. Если бы он не появился, возможно, я продолжала бы проводить время с Эбигейл и изливать свою душу ей, единственному лицу, которому я позволила довериться. Эта женщина молчала практически всегда, говорила от силы два слова по моей прихоти. Её губы никогда не открывались в сторону хозяина поместья. Лишь когда он спрашивал, она отвечала, но это была ложь, которую я попросила её говорить вместо истины.
Безликий танцор в моём сознании не исчез, скорее, засел ещё глубже. Загадочная тень на кладбище, двигавшаяся, похожая на силуэт человека, вспомнилась мне во время тишины. Перо и лист бумаги могли оказаться, правда, хорошим советом для утешения моей внут-ренней боли, но так ли это? Если дядюшке захочется поинтересоваться, что за мысли таятся в моей голове? Какие секреты я храню от него?
Мой истинный кошмар сбудется, если меня разбудят криками дяди Мануэля. Мисс Шарлотта будет успокаивать мужа, вернее, стараться смягчить его гнев по отношению ко мне. Он сам вёл себя как настоящий мужчина, что потерял голову от собственного горя.
«Мои визиты должны оказать на вас должное влияние». – Но так ли это? Уверенность доктора смущала меня. Его работа – лечение людского разума от навязчивых мыслей и ложных позывов на совершение той или иной глупости.
Желавье согрешила перед Господом, отняв жизнь у само́й себя. Тогда дядя приказал похоронить её втайне от остальных слуг. Её закопали вдали от поместья, ни таблички, ни цветов, ни прощальных слов. Она нянька, но она такой же человек, испытывающий горе и негодование. Её горе было для меня понятным. Алоиза недолго тосковала по няне, ведь это дитя. Ребёнку свойственно не помнить такие «мелкие» потери.
И всё же. Нечто в спокойствии и уверенности доктора Вернера заронило в мёрзлую почву моей души семя сомнения. А вдруг он прав? Этот ужас, ежедневное погружение в ад – не конец.
Я сидела в кресле и раздумывала. Зимнее солнце, бледное и холодное, пыталось пробиться сквозь свинцовую пелену туч. Свет его был слаб, но он был. В отличие от призрачного сияния, что часто сопровождало появление моего безликого кавалера.