– А… мадам Франклинсон? – имела смелость спросить я. Эта женщина не была похожа на печальную вдову; мать говорила, что мадам недавно исполнилось сорок четыре года. Столько лет провести без любимого человека и вовсе не скучать по первой любви… если у мадам она была первой.
– Ах, мадам! – залилась еще больше горьки-ми слезами Эльвира. – Вы не представляете, какова была ее тоска, как она печалилась по сэру! – Тихие шаги моих туфель вновь напол-нили покои; осторожно подойдя, я аккуратно положила теплую ладонь на плечо служанки.
– Бедная леди… умоляю, успокойтесь, я не знакома лицом к лицу с сэром Франклинсо-ном, но уверена, что он был и вправду хоро-шим человеком… прекратите лить водопады слез… – мягко говаривала я и нежными при-косновениями кожи руки касалась плеча поверх ткани. Кровь в моем сердце начала сочиться лишь больше после короткого, но горького рассказа Эльвиры. За таких людей у меня появляется чувство глубокого сожале-ния.
– Простите меня, прошу простите, миледи. Мои капли слез сами не сменят вам постель-ное белье, – горько вздохнула Эльвира, отступив и продолжив свою работу, что приказала выполнить мадам Франклинсон. С моих уст чуть было не слетели слова «ваша хозяйка не выглядит печальной вдовой»; это могло быть воспринято как оскорбление покойного сэра Франклинсона и его живой леди-жены, теперь хозяйки этого доходного дома.
Ткань постели была невыносимо мягкой, холодной и чуждой. Она не помнила формы тела, не хранила его тепла. Каждая складка ложилась идеально, выутюженно-безучастно, как саван на еще остывшем теле. Пальцы Эльвиры, только что смявшие грубую хол-стину старого тюфяка, теперь бережно, с почти религиозным трепетом, разглаживали эту новую, ослепительно белую простыню. До приезда в это поместье я не знала о существо-вании рода Франклинсон; быть может… он слишком мал, чтобы возносить себя на пике известности?
Ткань легла бесшумно, как падает снег на могильную плиту.
– Благодарю, – со вздохом, подобным шепоту лесного ветра, произнесла я.
– Не стоит благодарности, миледи. – Я виде-ла, как Эльвира до сих пор редкими касания-ми стерала оставшиеся слезы с щек. Ее глаза легко покраснели от пережитых эмоций за недавнее время. Вскоре девушка поклонилась и покинула мои покои, неслышно закрывая двери после себя.
Вечера в доходном доме проходили весьма быстро, я бы даже сказала с наибольшей скоростью, чем в нашем поместье. Мадам Франклинсон предоставила моей семье все для комфортного проживания; сестра Алоиза была довольна, по радостному лицу при виде клубничных пирожных и сладкого чая с травами это понять давалось не трудно. Благо книг в этом доме было достаточно, выделена даже отдельная библиотека. Если бы не один из слуг мисс хозяйки, то, возможно, я и вовсе не смогла бы найти это место в столь боль-шом доме. Разные коридоры имели одинако-вый облик, запутаться здесь просто.
На заднем дворе доходного дома располагал-ся сад. Этот сад был не просто кусочком природы, а тихим заговором против всей той суеты и дыма. Воздух здесь был более густой и сладкий с легким, еле заметным ароматом старых трав, что доносился из окон кухонно-го помещения. Яблоня, склонившая усталые ветви, роняла на траву бледно-розовые ле-пестки, похожие на обрывки чужих писем. В нашем поместье у отца я любила проводить время на природе, сидя под большим дере-вом.
Неподалеку от дерева росли цветы, это были лилии или же другой вид растения. Но тем не менее приносил немало удовольствия при чтении книги от Виктора Гюго «Ган Ислан-дец».
Земля была утоптана, протоптаны узкие тропинки. Этот сад не был идиллией: он был местом труда и редкого отдыха, маленьким частным миром, где сосуществовали красота и необходимость, создавая особую, пронзи-тельную атмосферу уединения всего в сорока милях от центра Магдебурга.
– Позволите налить вам нового чая, мисс? Этот содержит в себе редкие травы, я наслы-шан, что вы любите светлые оттенки розово-го; быть может, для прочтения этот чай вам будет к самому месту? – задался вопросом слуга Бьер Фенли. В одной из своих рук он держал небольшой поднос, на котором поко-илась чашка с чаем, разрисованная редкими цветами в добавок с узорами и лепестками.
– Прошу, – короткого кивка было достаточ-но, чтобы слуга понял ответ о согласии.
Книга затянула меня в свой мир довольно быстро; по моим расчетам, прошло только два часа, но стоило мне задать вопрос у слуги Фенли, как из его уст послышался ответ почти сразу же.
– Около восьми, миледи, – его голос звучал нежно; за такое количество времени слуга не отходил от меня. Мадам-хозяйка приказала юному парню составить мне компанию. Если говорить коротко – «развлечь». Но из всего, что пришло в голову юному слуге, было пока что только чаепитие.
– У хозяйки есть еще книги помимо этой, мисс, – мои раздумья прервал Бьер. – Если позволите сопроводить вас в библиотеку…
– В этом нет нужды, – мягкая улыбка украси-ла мои губы, словно закат украшал светлое голубое небо, как картина, написанная ху-дожником масляными красками. – Если вы устали, можете идти, – усталость на лице Бьера была замечена мной сразу после пер-вой фразы. – Я не намерена удерживать вас тут для своих прихотей.
– Вовсе нет, мисс… – вежливо отказался Бьер. – Это мое поручение.
– Будь я на вашем месте, то, возможно, про-клинала свою хозяйку за такие жестокие приказы.
– Не вижу в этом ничего жестокого.
– Нет, видите, – твердости в этот раз избежать не удалось, все манеры, которые были мною выучены наизусть в поместье отца, мое созна-ние забыло за несколько секунд. – Не стоит тратить свое время на меня, вы можете посвя-тить остаток дня отдыху. Я настаиваю, Бьер. – С позволения молодого юноши я называла его по имени; фамилия для него воспринима-лась как сущее оскорбление.
– Как вам угодно, миледи, – легкое раздра-жение послышалось в его тоне, но я закрыла на это глаза. Мадам Франклинсон, возможно, станет ругать Бьера за неподчинение ее при-казу, но сейчас, под конец дня, я горела жела-нием побыть наедине с самой собой. При-стальные взгляды парня большую часть времени отвлекали меня от книги, поэтому в основном я просто смотрела в текст, не читая, а лишь ожидая, когда Фенли отведет взор на другой объект, нежели мое лицо. Но такое счастливое событие не происходило даже спустя два часа. В тот момент раздражение постепенно возрастало у меня, а левая ладонь невольно сжалась в кулак, лежа на маленьком столике.
Книга закрылась почти сразу после ухода слуги Бьера; моя правая ладонь потянулась к виску, дабы потереть. Мой разум слишком устал за этот день, чтобы мыслить ясно, а глаза утомились от стольких часов непрерыв-ного взора на один и тот же текст книги. Страницы переворачивались лишь иногда и только для вида заинтересованного чтения.
Уход Бьера показался мне облегчением, снятием тяжести с моей нежной, как бархатная ткань бального платья, души.
Мое тело поднялось с кресла-качалки; ноги опустились на траву, голые ступни сразу ощутили легкое прикосновение земли к коже. Частое время, что в поместье отца, что в этом доходном доме, во время чтения мои ноги находились босыми. Тяжесть маленькой туфельки присутствовала весь день, за исклю-чением часов отдыха во время чтения.
Платье с небольшим оттенком пурпурного украшало мое тело; кружева на рукавах придавали элегантность и утонченный вид всему образу. Украшения я подбирала под цвет своего платья, поэтому на шее висело ожерелье с белоснежными бусинами, посре-дине – один большой цветок. При свете солн-ца он блестел; этот подарок от двоюродного брата и вправду был божественным.
Я вновь вошла в дом, направляясь по кори-дорам, и вскоре поднимаясь по лестнице в свои покои.