– Вам сто́ит сменить платье, мадам, – Амелия обратилась ко мне после завершения своей работы. Марии оставалось только закончить мою просьбу с листами, все остальные вещи уже лежали в сундуках. – Позволите? – Амелия махнула рукой, указывая на ширму.
– Я выберу тёмно-синее, – я сказала без раздумий, ступив за ширму, начав самостоятельно снимать с себя слои платья. Строго настрого отказавшись от помощи Амелии. – Поторопись! – пришлось крикнуть. Я слышала её быстрые шаги, пока она изо всех сил торопилась принести мне платье.
– Вам помочь одеть его, мадам? – она не заглянула внутрь, только стояла с синим бархатным платьем.
– Зашнуровать корсет тоже не помешает, я не откажусь. – в этот раз, одна, я бы не справилась.
Амелия зашла ко мне за ширму, помогая одеть на себя платье, далее после того, как я вышла одетая в красивое тёмно-синее одеяние. Я схватилась за деревянные балясины довольно крепко.
Амелия, намотав шнуры корсета, потянула их с такой силой, что я думала не сломала ли она мои рёбра. Настолько тонкой талии у себя я ещё не видела. Дышать давалось с бо́льшим трудом.
– Желаете потуже? – осведомилась Амелия. Мой язык будто вырвали изо рта, каждый вздох был коротким и напряжённым. Неужели за ночь я отвыкла от корсета? Или прежде Эбигейл не затягивала его так туго?
– На этом достаточно. – я отбросила прядь волос, что упала на мой лоб, практически незаметную.
Как только Амелия закончила, в последний раз поправив шнуры корсета, я смогла отпустить балясины и вдохнуть полной грудью, по крайней мере, старалась.
Глубокой ночью, мне удалось ненадолго задремать. Меня разбудила Мария, солнечный свет исчез с каменного пола, хотя совершенно недавно продолжал освещать помещение.
Мария держала в руках свечу, её голос был тих, словно колыбельная.
– Милорд сообщил, что вам пора отъезжать. Желаете проститься с родными?
– В этом нет нужды, господин Мануэль знает о времени отъезда? – я потянулась на простынях постели, которую, возможно, вижу последний раз.
– Он будет наблюдать с башни за отъездом вашей кареты, – Мария подвинула свечу чуть ближе к моему лицу, ничего кроме огня я не видела. Глаза ещё не привыкли к неожиданному свету.
– Помоги мне подняться, – я сказала с тяжёлым вздохом, теперь корсет не казался настолько туго затянутым, нежели несколько часов тому назад.
– Разумеется, мадемуазель. – положив свечу на ближайший комод, Мария помогла мне подняться с постели. Я поправила чепец на своей голове, белая ткань с кружевами придавала моему образу элегантный вид. Возможно матушка, гордилась бы мной.
– Эбигейл положила мои серьги в сундук? – от своего сонного состояния, мой разум позабыл, что Эбигейл теперь не моя личная служанка.
– Я сделала это за неё мадам. Как ваша верная служанка теперь же. – я не увидела реакцию Марии на упоминание имени другой девушки, быть может, она хотя бы почувствовала долю ревности? Её миледи помнит только одну свою верну служанку и собеседницу, не должно ли это гневить её?
Я заставила себя промолчать.
Моей «верной слугой» была Эби. Никак не Мария. Но эти слова остались на языке, не высказанные, забытые.
Мария проводила меня по лестнице вплоть до самых ворот поместья, карета уже ожидала, лошади откормлены досыта. Кучер сидел с выпрямленной спиной в богатых одеяниях от своего хозяина. Будет ли он также грациозен, когда лошади двинуться вперёд? Дай Боже его шляпа удержится и не вспарит от сильного ветра ночи.
– Милорд осведомил меня, я должна доложить вам, мадам. Лошади быстрые, по вашей прихоти, наилучшие. – я чуть было не оступилась о ближайший на земле камень. Эта девчонка старше меня, но строит из себя дурочку. Любая нормальная девушка, чтобы не подорвать доверие своей госпожи молчала бы. Если же милорд заменил лошадей, значит, это она доложила о нашем разговоре с мисс Шарлоттой в самый разгар сборов.
Дверца кареты была распахнута. Рядом, не двигаясь, стояли два слуги. Эти мужчины должны были также сопровождать меня в пути, их лица были непроницательными.
– Благодарю за столь радушную весь, милая Мария. – я улыбнулась служанке с кивком головы. Но несмотря на это, в глубине души горела желанием украсить её белое личико красным следом от пощёчины.
Двое мужчин, чьи имена я узнала, Ивон и Кристоф, помогли мне сесть в карету. Мария устроилась спереди от меня в карете, месье Корбин пожелал, чтобы моя личная слуга оставалась рядом со своей дамой.
– Я в восторге от вашего недавнего подарка, месье, – заводя разговор с мистером Корбином, улыбка не покидала моего лица. Господин
Мануэль ясно дал мне понять: «ты должна очаровать его своим послушанием и вежливостью», людей и правда возможно изменить с помощью денег.
– Вы не видали те платья, что я вам приготовил в качестве обещанного подарка, для своей невесты. Мадемуазель, вы будете очарованы моими дарами. – его ладонь легла поверх моей, эта грубая кожа вызывала по моему телу мурашки. Но тем не менее я не показывала свою неприязнь.
– В этом нет сомнений, милорд, – я хихикнула, махнув ладонью, скорее слова лести, нежели чистой нежности. Смех слетел с губ француза.
– Мы с вами рождены на территории одной земли, моя дорогая, – начал лорд. – В моём поместье слуги будут целовать вам ступни, если вы того пожелаете. – в качестве смущения от его слов и стыда за такую вежливость по отношению ко мне, я опустила взгляд невинной девушки с нежной улыбкой на губах.
– Я при многом благодарна вам, месье. – мой головной убор совсем немного закрывал мои опущенные глаза на юбки бархатного платья.
– Умоляю вас не скрывать от меня свои прелестные глаза, я буду оскорблён этим, мадам. – он поправил мой головной убор так, чтобы было видно моё лицо полностью.
– Как вам будет угодно месье. – я подняла свой взор на мистера Корбина, встретившись глазами с лордом. При этом чувствуя на себе взгляд Марии. Какая девушка не будет ревновать своего любовника? У милорда теперь появилась невеста, имя ей Селавита, не Мария. В любом случае вызывать раздражение у этой девчушки мне более чем доставляло удовольствие.
Льстивые речи лились с моего языка, словно природная вода в ручье. Мария занималась шитьём с позволения милорда, большей ей нечем было занять свои руки. Глаза время от времени подглядывали за шторку окна. В эту ночь дождь лил как не в себя, словно сама погода знала о моей печальной судьбе. Душой и телом принадлежать богатому французу, но при этом вернуться на свою родину.
Дом моего отца – Пруссия, Берлин. Нежели мой – Франция и Париж.