– Не открыть ли нам окно? – поинтересовалась нянька Алоизы, Желавье, с мягкой улыбкой на лице; в ее руках была ткань для шитья. Эта женщина все свое свободное время проводила в шитье или вязании; на ее работах всегда были изображены либо красивый закат, люди. Одним из вечеров в поместье я обнаружила на ее вышивке идеально проработанные детали лица своей матери, по пра-вую сторону от нее стояла Алоиза.
По типу семейного портрета, но только из ниток с иглой. С левой стороны изображен отец, а рядом, держа его под локоть, стояла я. Так сильно похожая на мать, словно ее копия.
Последующим вечером Желавье устроилась на подоконнике кухни, тогда повара отправились в свои комнаты для отдыха, наша семья недавно поужинала, поэтому в дальнейшем кормлении в тот день не было необходимости. Желавье сидела с иглой в руке, пока другая держала в руке вышивку, еще не законченную, но уже некие черты мне разглядеть удалось. Мой портрет из ниток был сшит так нежно; эта медленная и кропотливая работа заставила меня остановиться неподалеку от девушки и наблюдать, как железная игла проходит сквозь грубую ткань для шитья.
Я знала, каким постыдным был этот поступок: так нагло стоять и разглядывать работу служанки для, разумеется, было недопустимо, но в тот момент интерес взял верх над разумом. Это было настолько красиво, мои глаза разучились моргать, только смотреть, как внимательно женщина прорабатывала каж-дую деталь портрета.
Мать, если увидела бы все это, то наказала бы. Это известно мне было еще задолго до этого случая. В детстве это любопытство привело к нескольким дням бессонных ночей, моя сестра Алоиза поведала это наказание в отцовском поместье. Еще в четыре года ей запретили спать и сидеть за книгой с двенадцати часов до четырех утра.
Но для меня наказания всегда были жестче: с десяти до семи утра. Мои глаза настолько уставали, что я не в силах держаться, засыпа-ла прямо во время учения; нянька в то время гневалась. Могла ударить полотенцем или даже шлепнуть по руке, или спине, дабы вновь заставить меня очнуться после секунд крепкого сна. Но если же, когда та отходила по моей просьбе принести воды, смочить пересохшее горло от «жажды», с ее возвращением она наблюдала такую картину: я, удобно устроив голову на книге и сложив руки на столе, погрузилась в сон. Гнев ее взял верх, и после всех жалований моей матери это наказание повторилось и на следующую ночь.
По милости отца, от моих извинений и искреннего раскаяния в своем поступке, горьких слез… Я упала на колени перед батюшкой, умоляя позволить мне хотя бы три часа сна. И была услышана только тогда, когда мать удалилась из комнаты, явно недовольная моей устроенной сценой перед няней и отцом. Но что мне еще было говорить?
Все, чего я желала, – это спокойный сон и мягкая постель в моих покоях. Гримаса эмоций на лице батюшки пропала так же быстро, как соловей при виде человеческого приближения к его месту отдыха.
– Ну, вы посмотрите на нее, хозяин! Она опять вас соблазнить желает! Не поддавайтесь вранью этой девчонки, отправьте ее в библиотеку на учения, нечего совершать такие гнусные поступки, гадкая тварина! – начала возмущаться нянька Ниллан, размахивая рука-ми.
– Вынужден попросить вас замолчать, Ниллан, – серьезно и твердо попросил батюшка, но просьба походила на приказ.
Ниллан сразу же замолкла при виде столь серьезного выражения лица отца, с некими долями упрека.
Я же продолжала лить горькие слезы с молитвами, обращаясь к батюшке. Или же прямо к Господу… этот момент мне помнился плохо, но благо после всех этих происшествий и моего свершившегося наказания в скором времени это прекратилось.
Тихий вздох, слетевший с моих уст, прервал процесс работы служанки, заставляя Желавье обернуться с выражением лица явного страха и удивления.
– Миледи, милостивый Господь! Я не знала… – поднесла сложенные руки к губам служанка, выронив свою вышивку.
– Простите, молю вас… – сразу же упала на колени, склонившись к траве, я и поднимая работу Желавье. Теперь уже рассматривать тайно не было нужды. – Я не хотела прерывать ваше шитье…
– Ох, нет! Разумеется, нет! – в ее глазах были ясно видны все эмоции, которые переживала бедная Желавье в этот момент. Поднявшись с колен, немного испачкав платье о землю с еле видными следами, я рассматривала портрет на грубой ткани, легонько проведя по нему кончиками пальцев, словно тот вот-вот распадется прямо в моей ладони. Или же исчезнет от прикосновения ветра.
– У вас талант в шитье, Желавье! – удивилась я, рассматривая портрет на ткани.