– Благодарю, миледи… вероятно, мне не стоило изображать вас именно…
– Нет! – воскликнула я, поднявшись на ноги. – Это прекрасно! – Удивление и облегчение отобразились на лице служанки, словно долгожданное благословение.
– Не стоит, я посмела сотворить это без ваше-го разрешения.
– Разве это столь важно? – хихикнула я, возвращая в руки служанки портрет. – Вы сотворили это с благой любовью, я видела, как вы тщательно вышивали! Быть может… мне стоит поучиться у вас. Это настоящее искусство воплоти! Портрет на грубой ткани, из ниток и одной железной иглы! Сшитый с любовью и нежностью. – Мои слова звучали как стих, а в глазах Желавье блеснул огонек благодарности за мое милосердие.
– Вы очень добры ко мне, миледи… – вежливо поклонилась девушка, уголки губ приподнялись в еле заметной улыбке. Беспокойство и тревога исчезли с ее лица после произнесенных мною речей.
– Перестаньте, Желавье, – несерьезно упрекнула я. – Увы, мне придется вас оставить, батюшка желает увидеться со мной. Но уверяю, матушке и слово кривое про вас не скажу! Если мой язык и посмеет ляпнуть речь, то исключительно хорошую! – Обещание слетело с моих губ в мягком виде.
– Я верю вам, мисс, – коротко кивнула служанка. В тот же миг я скрылась в стенах поместья, как призрак неведомый.
– С удовольствием! – Алоиза поддержала няньку, ее ладонь сама же потянулась открыть окно кареты, но Желавье сделала это первой, мягко отодвинув руку миледи-сестры в воздухе.
– Побереги силы, сестрица моя, путь еще не близок. Нам предстоит еще некоторое время пробыть в карете, ты успеешь открыть окно еще не раз в своей жизни. – Пришлось вмешаться мне, ведь по глазам сестры нетрудно было догадаться, что молодая леди вот-вот пустит слезу на свое платье.
– Я хотела открыть окно! – Как бы я ни старалась, милая Алоиза не удержала слез, по ее щекам стекала первая капля, а после нее полился целый ручей. – Плохая нянька! – взвырела юная леди. Такое поведение сестры меня всегда раздражало; не будь тут матушки, я со всей силы упрекнула бы ее в этих постыдных словах. Это служка, нянька, да и пусть! Это не дает ей право так гнусно отзываться о хорошем человеке. Какой бы мягко-сердечной она ни была.
Мне пришлось взглянуть на мать, спрашивая тем самым разрешения, но матушка соизво-лила удостоить меня своим ответным взором, с еле заметным кивком головы.
– Сестра, – начала я. – Будь добра, вспомни манеры, коим учила тебя эта милая женщина. – Девочка, по всей видимости, не старалась слушать меня. Этого ребенка слишком разбаловали, но в замке дядюшки она так себя вести не будет точно, я просто не позволю!
– Она не милая! Она злая дьяволица! – плакала сестрица, из уст ее слетали слова, которые даже самый невоспитанный человек не посмел бы произнести.
– Умолкни, дитя! – отрезала матушка. Холодно, с долей предупреждения и надвигаю-щейся угрозы, да так, что я сама вздрогнула от столь сильного упрека.
Сестрица отныне не осмелилась перечить матушке. Быстро вытерла слезы с щек и с хмурым видом позволила бедной Желавье продолжить свою работу.
Вечер подходил к концу, наша дорога затянулась еще на два часа. Увы, лошади пере-двигались в этот раз прекрасно, но карета не могла ехать столь быстро из-за больших камней и склонов. Мы приехали в два часа, уже стояла ночь. Тишина могла пугать своим присутствием, многие люди уже спали в своих теплых постелях.
– Мы прибыли! – объявил кучер радостным тоном, спешиваясь со своего места и отдав приказ слуге отворить дверцы кареты.
– Прошу, мадам, будьте предельно осторожны, ночь темна, не оступитесь. – Предупредил слуга, помогая матушке выйти из кареты, ее туфли опустились на ровную сухую землю.
– Его милость, господин Де’Бартон, приказал предоставить вам комнаты для ночлега, – объяснил лакей вежливым тоном с почтительным поклоном головы. – Прошу за мной. – Жестом руки поманил мужчина. Добрый слуга помог мне спуститься на землю, выходя из кареты. Я постаралась поспевать за матушкой и сестрой, ведь из кареты вышла самой последней. Позади шел слуга, следя, чтобы не дай боже, кто-то заблудился и по-брел не в ту сторону.
Поместье рода Де’Бартон славился раньше своей яркостью; матушка и батюшка отца моего любили и боготворили яркость и нежность цвета в своем поместье. По их мнению, это считалось символом удачи и всевечного богатства их наследия. Мелкий ручей распростерся неподалеку от железного входа. В темноте ночи мне не удалось увидеть его во всей красе, целиком и полностью, но то сияние, что исходило от него, заставляло желать написания нового пейзажа посреди лунного света и спокойствия на земле.