– Пьян ваш караульный, что ли? – выругался Волохов.
Внезапно языки пламени костра выхватили из тени фигуру одинокого монаха в черной рясе. Монах наложил на себя крестное знамение и сделал шаг вперед. Стрельцы тут же преградили ему дорогу прикладами пищалей.
Монах неуверенно огляделся по сторонам, но потом успокоился и тихо произнес:
– Архимандрит Никанор прислал.
Волохов тут же соскочил со своего кресла и направился к монаху.
– Чего так долго? – хмуро произнес он, глядя в почти юношеское лицо монаха.
– Владыка долго не соглашался. Насилу уговорили с братией, – ответил монах.
Волохов лукаво усмехнулся:
– Может, и ворота открыть уговорите, а, инок?
Монах с непроницаемым лицом выслушал предложение боярина и отрицательно покачал головой.
– Значит, на своем стоять будете?
Монах кивнул головой.
– У ворот осталось все, что для обряда нужно, боярин, – добавил он. – Пусть твои люди снесут все сюда, на берег.
Волохов махнул рукой:
– Федька, Питирим, Мартын, принесите сюда, что он говорит.
В лагере на пристани загорелись факелы.
Волохов подхватил монаха за локоть и увлек за собой.
– Скажи, инок, – спросил Волохов.
– Не инок я, – возразил монах. – Иерей.
Волохов с недоверием посмотрел на юношу.
– Иерей…
Монах кивнул головой.
– Знаю, что годами не вышел для такого чина, однако владыка Никанор за усердие в чин положил.
– А прежний-то иерей где? – хитро поинтересовался Волохов.
– Сбежал годом ранее, – уклончиво ответил монах. – Сбег он, когда вся эта путаница с богослужебными книгами началась, так и сбег с рыбаками. Не хочу, дескать, с раскольниками кров и хлеб делить да в одном храме службы править.
Волохов согласно кивнул.
– Вот и патриарх наш, и государь того не хотят, потому и отправили нас порядок в божьем месте навести. А вы в слуг государевых давай из пушек палить. Разве богоугодно это? Государь, он же Богом на царство помазан, а вы такое неуважение проявили.
Волохов усадил молодого иерея у своего костра.
– Не знаю я, боярин. Не мое дело это. Мое дело – службы править.
– И много вас таких в монастыре, сомневающихся? – спросил Волохов.
– Братия в размышлениях. Вера одно велит, а единоначалие – другое.
– Да понял я, иерей. Понял. – Волохов ударил ладонями по коленям. – Значит, в обители Никанор воду мутит.
Услышав имя Никанора, иерей покачал головой.
– Как зовут тебя, иерей? – спросил Волохов.
– Филантий, – тихо ответил тот.
– Может и ты, Филантий, на нашу сторону перейдешь? Ну а чего тут думать да размышлять? Доложим о тебе Никону и государю, может, и займешь кафедру при монастыре.
– Предлагаешь мне иудой стать, боярин? – прямо спросил иерей.
– Ну почему сразу иудой?
– А какая тебе корысть оставаться здесь?
– Государь велел мне без Никанора в Москву не возвращаться.
Иерей, насупившись, молчал.
– Не я, дак другого воеводу пришлют, – продолжал откровенничать Волохов. – Не бывать Соловецкому монастырю при старой вере.
– За что такие невзгоды на обитель Божью? – всплакнул иерей.
– Закона мирского не чтите. Патриарха не слушаете, много чего еще. Да ты и сам все знаешь, иерей. – Волохов задрал глаза к небу и перекрестился троеперстием. – Помысли на досуге.
– А ежели не сумеете взять обитель? – осторожно предположил Филантий.
Волохов повернул голову в сторону обители. Над Спасо-Преображенским собором повисла тугая луна, обрамленная кровавым бархатом. Ветер приносил с Белого моря крики чаек и шум прибоя. Волохов поморщился.
– Ежели не возьмем, уйдем на зимовку на тот берег. Здесь не останемся.
Уголки губ иерея поднялись. Волохов заметил его довольную улыбку и грубо бросил в ответ:
– Перезимуем и обратно вернемся. Не радуйтесь раньше времени.
Иерей свесил голову.
– Да ты не печалься, святой отец, – рассмеялся Волохов. – Бог всем управит. Коли возьмем монастырь, мы в своей вере правы, а коли нет, значит, ваша правда.
Стрельцы тем временем вернулись от монастыря. Всех побитых воинов сложили у палатки Волохова.
В монастырской трапезной собрались иноки, послушники, трудники и мирские. Никто нынче не делил столы. Все расселись вперемешку, как Бог дал. По доскам деревянных столов забрякали такие же деревянные ложки. Ложки резали тут же, при монастыре, но не расписывали, памятуя об аскетизме монашеской жизни. Келарь и двое помощников с угрюмыми физиономиями расставляли на столах ужин.
Глиняные чашки доверху были наполнены ароматной гречневой кашей. С ужином келарь немного запоздал, потому каша была еще горячей, и из монашеских тарелок к сводам трапезной тянулся тонкий полупрозрачный дымок. Были на столах и рыба, и яблоки. Хлеба было немного. Север Руси никогда не был богат хлебом, больше рыба да овощи. Монахи с неохотой ковырялись деревянными ложками в тарелках с горячей кашей и искоса поглядывали на архимандрита.