– Сквернослов! – поморщился келарь.
– Дело, главное, знает, – поправил его архимандрит.
– Дай Бог, – согласился Азария.
Летний день на Русском Севере длинный: пока с заботами управишься, семь потов сойдет. Никанор отправился осматривать иноческую работу.
– Вроде ладно все, – пояснял по пути Азария. – Тут камень выбило, иноки кирпичом заложили. И вот здесь камень вставили.
– Ладно сделали, – согласился Никанор. – Да только не в латании в стене дыр задумка моя была. – Архимандрит остановился, оперся всем телом на посох.
Азария слышал, как дыхание Никанора срывалось, грозясь перейти в кашель.
– Задумка? – удивленно повторил за архимандритом келарь.
Никанор выпрямился.
– Задумка! – гордо буркнул он.
– В чем задумка-то? – переспросил Азария.
– А в том, что не стены слуг царских сдержат, а дух монашеский.
Тут до келаря дошло, для чего Никанор выгнал монахов стены чинить. Не было в том реальной надобности. Стены, они что – камень да раствор. Дух монашеский – вот что в крепости держать нужно. Не будет у монахов воли стоять супротив – сгинет обитель. Келарь Азария долго смотрел вслед удаляющейся фигуре архимандрита. Пока жив Никанор, стоять обители.
Вдоль западной стены, едва переставляя ноги, тянулась кобыла, рядом с ней важно шествовал Зосим, приглядывая за привязанными к упряжи стволами недавно срубленных деревьев. За Зосимом устало плелись двое иноков, искоса посматривая друг на друга и кобылу.
– Ничего, братие, – ободрял их Зосим, – сейчас бревно обтешем – и на сегодня шабаш.
После вечерней трапезы и молитвы архимандрит Никанор заперся у себя в келье и открыл настежь окна. Вечер расстелил кровавое полотно над гладью Белого моря, и на Соловках воцарилась непроницаемая даже для криков чаек тишина. С леса полз холодный туман, окутывавший стены и башни монастыря. Караульные ежились от ночного холода, сильнее укутываясь в овчину.
– Скоро зима придет, – буркнул себе под нос Никанор.
В дверь кельи тихо постучались. Сначала Никанор думал, что пришел Азария с докладом, но время уже позднее, нечего ему здесь делать.
Стук повторился. Никанор прокашлялся и закрыл Псалтырь. На пороге стоял безусый молодой инок с пугливым взглядом и дрожащими руками. Никанор вспомнил его. Еще мальчишкой в монастырь взяли. Из местных поморских. С Кеми. Сейчас там воевода лютует. Архимандрит частенько слышал жалобы поморов из Кеми о нравах стрельцов, вставших там на зимовку.
Несмотря на строгий царский запрет о посещении Соловков, рыбаки-поморы тайком ходили на остров, доставляя в мятежный монастырь рыбу. Воевода о том знал, да как поймаешь поморов в Белом море. Ставить караулы вокруг острова – глупая затея. А у монастыря подвалы такие, что хоть всю рыбу с Белого моря свези, вся уместится.
«Никак не укоротит царь воеводу и людей его, словно лиходеи разбойничают по Беломорью!» – рявкнул про себя Никанор.
Сердце вновь кольнуло.
– Чего тебе, отрок? – строго спросил архимандрит.
Инок поднял глаза на Никанора и неловко пробубнил:
– Корабль, владыка.
В глазах у Никанора потемнело. Вот так новость. Неужели воевода вновь пришел, не остался зимовать в Кеми?
Архимандрит оперся на дверь.
– Шхуна шведская, владыка, не стрельцы, – спешно уточнил инок, видя, до какого состояния довело архимандрита его сообщение.
Никанор глубоко вдохнул.
– Помоги мне добраться до лавки, – прохрипел он.
Инок быстро подставил свое плечо, чтобы архимандрит оперся на него.
– Шхуна, говоришь? – переспросил архимандрит. – Шведская?
– Как есть шведская, владыка! – закивал в ответ инок.
Никанор сел на лавку у окна. Свежий холодный ветер немного облегчил его состояние, и глаза Никанора повеселели.
– Ты ступай, отрок! – напутствовал его архимандрит. – Скажи келарю, что владыка скоро придет.
С крепостной стены монастыря огни на шведской шхуне были едва заметны. Но они не ускользнули от цепких глаз караульных монахов. Шхуна подошла с восточной стороны острова, через Анзерский пролив к Святому озеру. Зайти в Святое озеро шхуна не могла ввиду крупного тоннажа для столь мелкого канала.
Шум поднимать не стали. Пристань, где стрельцы встали лагерем, была с противоположной стороны монастыря, потому дозорные в лагере не могли видеть огней шхуны и продолжали спокойно нести караул.
Со шхуны спустили лодку. Шведский капитан уже знал, что Соловецкий монастырь в осаде, посему предпочел не осложнять отношения с Русским царством, а отправил на лодке посланцев к настоятелю получить сведения о положении дел. Трюм шведского корабля был доверху завален рыбой. Взамен рыбы шведские негоцианты хотели мед и пеньковые канаты, что монахи вязали тут же, в монастыре. Нужна была шведам и смола для ремонта шхуны. В монастыре ее имелось с избытком. Получить все необходимое нужно было тайно, а затем можно было идти на архангельские верфи.