Шхуна долго болталась на рейде у острова, пока капитан Олафсен рассматривал в подзорную трубу стены монастыря. Получив со стен обители ответный сигнал, он отправил посланников. Архимандрита Никанора монахи тотчас разбудили.
– Владыка, кажись, свеи пожаловали, – сообщили иноки.
Никанор продрал глаза.
– Тайно пришли. Лодку спустили и через Святое озеро к Святозерским воротам подошли, – дополнили монахи свое сообщение архимандриту.
– Ведите шведов через потайной ход.
– Что стрельцы?
– Пока не заметили! – сообщили монахи. – Да и как заметят? С той стороны, откуда шхуна пришла, у них караулы не выставлены.
– Дай Бог! – напутствовал Никанор. – Ежели шведы с рыбой или еще чем из припасов, передайте, что обитель будет рада принять. И веревки есть, и мед, и вино. Пусть еще шлюпки шлют. Поднимайте остальных иноков.
Никанор подошел к иконостасу и принялся неистово креститься, приговаривая следом:
– Не зря просил у Заступницы!
Затем он повернулся к инокам и, положив на них крестное знамение, напомнил:
– Ибо сказано в Святом Писании: «Просите, и дастца вам; ищите, и обрящете; толцыте, и отверзется вам; всяк бо просяй приемлет, и ищай обретает, и толкущему отверзется».
Лица монахов осветила улыбка.
– Только тише, братие! – уже ласково попросил монахов архимандрит. – Чтобы не слышали нечестивцы даже шороха нашего.
Монахи согласно кивнули.
– Ну, ступайте, братие!
Рыбу в плетеных корзинах таскали через те же Святозерские ворота, вход в которые был на восточной стене, что повелел расширить еще святитель Филипп Колычев. Ранее ворота были размером с две калитки. От стрелецких караулов с северной стороны иноков скрывали небольшая земляная насыпь, в прежние времена бывшая частью оборонительного сооружения, и Никольская башня с частью квасоваренного двора со своими воротами.
Спустив шлюпки с борта, шведы потушили бортовые огни и шли на свет фонаря инока у Святозерских ворот. Весла обмотали старой парусиной и обвязали веревкой. Теперь их шум смешивался с шумом волн Белого моря и не мог потревожить караулы.
Глядя на морских чудовищ со свейской шхуны, сваленных в эти самые плетеные корзины, Никанор вздыхал и крестился. Но шведские рыбаки уверяли архимандрита, что сии твари так же годны в прокорм, как и обычная треска и семга. Только твари сии морские в глубинах водятся, потому попадаются в сети рыбаков редко.
На их слова Никанор зажмуривал глаза и крестился, тяжело вздыхал, изрекая:
– Ну что это за рыба? Глазища как у чудовища. На теле – колючки, зубы как у самого сатаны.
Шведы весело смеялись:
– Верно, владыка! Рыба эта прозывается «морской черт», но ежели твои монахи хорошо прожарят ее и травами душистыми приправят, то тебя, владыка, за уши от стола не оттащишь, клянемся апостолом Павлом.
Никанор с омерзением закрывал крышку очередной корзины и переходил к следующей.
– Ну а это что? – вздыхал он, дивясь очередному диковинному улову.
Шведы тут же хватали его за рукава рясы и, слегка подергивая за них, пытались успокоить.
– Мальма, владыка. Можно сказать, щука, только морская.
Архимандрит склонялся над новой рыбиной и, моргая веками, разглядывал ее.
– Нос-то у нее, как у человека! – недовольно изрекал он. – И глазища.
Шведы смеялись:
– Ты на ее тело посмотри, владыка. Какая плотная, сильная рыба. Мяса в ней много. От обычной щуки и не отличишь. Мордой да, не вышла. Так морская она.
Архимандрит, утомившись осмотром улова, уселся на лавку и махнул рукой:
– На котлеты сгодится. А что, обычной рыбы улов худой?
Шведы закачали головами.
– Худой улов, владыка! В шторм попали. Едва выжили.
– Еще напасть с чудищем морским приключилась, – пожаловались рыбаки. – Змея морского встретили.
– Змея морского? – переспросил с удивлением Никанор.
– Слушай, владыка! – начали шведы. – У берегов норвежских фьордов повстречали мы чудище морское. Велико, как две шхуны наших.
Глаза Никанора округлились.
– Чудище это пасть свою ненасытную открывает и сладкими звуками рыбу себе в глотку заманивает.
– Поет чудище, что ли? – переспросил архимандрит.
Монахи, стоявшие подле Никанора, от страха вжались в стены.
– Не то чтобы поет, владыка. Свистит, аки птица певчая, воет, аки зверь лесной. Напасть такая, владыка, аж жуть.