– Есть за что! – фыркнул дьяк.
– Не поделишься, отче, чем тебя здешние монахи обидели? – поддержал старшину какой-то стрелец из строя.
– Это ты у меня исповедоваться должен, а не я у тебя.
Дьяк еще раз недовольно фыркнул и отстал от строя. Он стоял посреди грунтовой дороги, усыпанной желтым песком, и смотрел в небо. Затем он неестественно дернулся и бросился догонять стрельцов. Впереди уже маячил густой ельник.
Дьяк Леонтий десятью годами ранее подвизался в Соловецкой обители послушником. Характер он имел скверный. К учению радел, но и гордыню имел немалую, за что братия монастырская его недолюбливала.
– Придерживаемся мы отческого благочестия, – говорили монахи. – Ты же, Леонтие, в гордыне погряз. На службу вечернюю не спешишь, святое причастие пропускаешь. Зачем ты здесь?
Беседы с настоятелем ни к чему не приводили.
– Не быть тебе монахом! – как отрезал Никанор.
Леонтий затаил злобу, которой на острове в студеном море и выплеснуться-то некуда. Собрал свою котомку Леонтий и тронул в Москву. Прошел мимо своего села, откуда знатные беломорские мореходы происходили. Даже не зашел проведать. Злоба песком на зубах скрипела.
Закончив общий молебен, крестьяне стали собираться в обратный путь. Заскрипели телеги, зафыркали лошади. На лесной поляне вновь раздались девичьи крики. Елеазар молча стоял у дверей своей хижины, с благостной улыбкой наблюдая за суетой мирских.
Перед ним вновь возник староста Матвей и, упав на колени, бросился лобызать руку.
– Полно тебе! – успокоил его старец. – Ступай со всеми.
Матвей поднял голову вверх и попытался заглянуть старцу в глаза.
– А она, дочь моя, – сиротливо протянул он, – она больше не того?
Матвей до сих пор не верил своим глазам и сомневался в силе чудотворной молитвы старца. Аще привезут братья Ульяну в дом, а на следующий день бесноватость вернется? Именно этот вопрос прочитал Елеазар во влажных глазах старосты.
– Ступай и не печалься, ибо сказано в Писании: «И сказал Господь Петру, протягивая ему Свою руку: „Маловерный! Зачем ты усомнился?“»
Матвей согласно закивал головой и отстранился от руки. Как тут возразишь? Слезы у старосты стали высыхать, а уголки губ поднялись. Матвея обнадежил такой ответ. А точнее, счастье вновь вошло в его сердце, и Матвей очень надеялся, что в этот раз навсегда. Ульяну отдадут замуж, и все в его жизни покатится привычной чередой.
От лесной поляны, где крестьяне загодя скосили поднявшуюся траву, исходил запах свежести и благоухания. Солнце медленно двигалось на запад, оставляя тени там, где еще недавно красило золотом стволы деревьев. Елеазар улыбался. Скоро здесь станет тихо, и он вновь сможет взять в руки молитвослов и Псалтырь, занять свою жизнь тем, ради чего он принял постриг. Но крестьяне не так торопились, как хотелось бы убеленному сединами старцу.
К нему подбежал Макарка и потянул его за рукав.
– Я в обитель иду, отче, – быстро протараторил он. – Напиши настоятелю, в чем имеешь нужду, я принесу.
Старец потрепал мальчишку по голове.
– Ничего писать не надо, – улыбнулся Елеазар. – На словах передашь. Все как прежде.
Макарка кивнул головой и улыбнулся:
– Завтра на зорьке возвернусь, отче. Жди.
Елеазар открыл Псалтырь на сорок пятом псалме. За маленьким оконцем хижины ухнул выстрел пищали, завизжали девки и бабы.
– Стрельцы! – разнеслось по пристани.
Елеазар отложил Псалтырь, перекрестился и встал. В хижину влетел испуганный Макарка.
– Святый отче, стрельцы! – отряхивая от хвои рубаху, проревел он.
На глазах Макарки блестели слезы. Рукав рубахи был порван.
– Чуть не поймали, – всхлипнул мальчонка. – Насилу убег.
– Много стрельцов-то? – поинтересовался у Макарки старец.
– Не считал, отче, толком. Куда там. Но не меньше десятка.
– Ты вот что, малец, – Елеазар притянул Макарку к себе за ворот рубахи, – побегай в монастырь. Скажи Никанору, чтобы подмогу прислал. Людей у стрельцов отбить надо.
Макарка утер слезы и кивнул.
– Сам сюда более не возвращайся, – напутствовал его Елеазар.
Елеазар благословил оставшихся крестьян, не успевших уехать в деревню, и остался рядом с ними. Холопы молча сжались в кучу и сели на траву. Все молчали. Вдали куковала кукушка, словно отмеривая свой срок оставшимся на пустыни.
– Крепитесь, чада, – тихо молвил он. – Уж не знаю, зачем пожаловали сюда слуги антихристовы, но помолились мы хорошо. Помози нам всем Боже. Аминь.
Как только старец произнес последние слова, из-за косматых елей на поляну вывалилось два десятка стрельцов.