— Давай.
— Боуден…
— Нет, я хочу понять, как ты это делаешь.
Несколько секунд я смотрела на него, пытаясь уловить скрытый смысл. Видела только искренность, пусть и с легкой нерешительностью.
— Захочешь остановиться — просто скажи.
Боуден кивнул.
Я поднялась и принесла из спальни сумку с фотоаппаратом. Меньше чем за минуту выбрала нужный объектив. Он идеально подходил для тусклого света в домике. Серое небо не прояснялось весь день. Даже теперь, когда наступила ночь, снег не собирался прекращаться.
— Отодвинься на пару шагов. Ближе к огню.
Боуден послушался.
— Немного повернись сюда.
Я показала рукой.
Свет от пламени идеально лег на его лицо. Оранжево-золотистое сияние напоминало то тепло, которое я всегда ощущала рядом с Боуденом. Я быстро сделала пробный снимок, проверяя настройки.
— Подожди, я не был готов.
Мои губы дрогнули в улыбке.
— Это просто пробный кадр. Я проверяла свет и настройки.
— А.
Он ненадолго замолчал, изучая меня.
— Что ты обычно говоришь своим моделям?
— Обычно мы просто разговариваем.
— О чем?
— Чаще всего я сама подхожу к ним, потому что чувствую в них какую-то боль.
Я потеребила ремешок фотоаппарата.
— Звучит ужасно.
— Нет.
Боуден перенес вес на одну сторону, наклоняясь ближе ко мне.
— Ты почувствовала родство. Захотела вывести эту боль на свет.
— Тебе не кажется, что я пользуюсь людьми?
— Ты заставляешь тех, кто не хочет с тобой говорить или фотографироваться?
— Нет.
Боуден убрал волосы со лба.
— Я знал это еще до того, как спросил. Ты даешь людям возможность выпустить боль. Создаешь безопасное место, где они могут сделать это так, как им удобно.
От его слов у меня сжалось в груди. Боуден понимал меня. Не только то, чего я пыталась добиться своим искусством, но и то, что жило у меня в сердце.
— Хочешь пройти через это со мной?
В его карих с зеленью глазах мелькнула тревога.
— Да.
Одно это слово стало подарком. Я подняла фотоаппарат, опираясь локтями на колени. Я сидела на полу.
— Ты сам решаешь, что выпустить наружу. Представь что-нибудь. То, от чего хочешь освободиться.
Глаза Боудена двигались из стороны в сторону, словно он перебирал мысленный альбом. Его кадык дернулся.
— Хорошо.
— Просто удерживай этот образ. Легко, не цепляясь. Сосредоточься на деталях. По одной за раз.
Я нажала на кнопку спуска. При первом щелчке Боуден слегка вздрогнул, но вскоре привык к звуку. Я меняла положение, пробовала разные ракурсы. Видела проблески эмоций, бурлящих под поверхностью, но этого было недостаточно. Он по-прежнему держал их мертвой хваткой.
— Расскажи, что видишь, — тихо попросила я.
— Кариссу.
Голос Боудена звучал надломленно.
— Какой она была, когда мы росли. Когда между нами появилась эта детская влюбленность. В тех отношениях нам и следовало остаться.
У меня защемило сердце от этой утраты. От невинности, которую у них отняли столькими способами.
— Опиши мне эту картину.
— Мы у моих родителей в Биг-Суре. Летом она иногда приезжала с нами. Стоит на краю утеса. Волосы развеваются за спиной, светлые пряди мечутся на ветру. Потом она оглядывается через плечо. Никогда не видел ее счастливее.
Следующие слова дались Боудену с трудом.
— Не знаю, почему она не смогла остаться такой. Может, я что-то сделал. Как-то ее подвел.
Первый проблеск настоящей боли вырвался наружу. Я нажала на кнопку спуска.
— Ты ее не подвел.
В глазах Боудена вспыхнуло другое пламя. Оно говорило о глубоко укоренившейся ярости.
— Ты этого не знаешь.
Я сделала еще один снимок.
— Назовем это обоснованным предположением.
На его челюсти дернулся мускул.
— Она мне изменяла.
Я замерла. Палец застыл, но я не опустила фотоаппарат, оставаясь за его защитой.
— Мне так жаль…
— Не нужно меня жалеть, — резко бросил он. — Я лишь говорю, что, очевидно, чем-то ее подвел. Оказался недостаточно хорош. Она ушла к другому. К наркотикам. Ко мне не пришла. Я бы попытался помочь.
— Знаю, что попытался бы. Но люди обращаются к наркотикам, чтобы заглушить себя, Боуден.
— Я знаю.
Он посмотрел на пламя, пляшущее в камине. Горе смешалось со злостью, и я сделала еще один снимок.
— Я так на нее злюсь. И чертовски по ней скучаю. Не по нашим отношениям, а по моей подруге. А потом чувствую вину за все это. Внутри меня варится отвратительное месиво.