— О, боже! Боже! — отчаянно всхлипнула удившая.
— Прекратите ныть! — раздраженно, басом рявкнула первая. — Жрать-то надо! Ловите рыбу!
— Я не умею…
— Научитесь!
Коллинз, засмеявшись, отобрал из старушечьих рук со следами колец на пальцах удочку, сменил червя, забросил.
Корзину с виноградом отдал старухам. Те бурно благодарили, тотчас же принялись есть, отщипывая аккуратно по виноградине.
Через полчаса на пирсе уже лежала горка шевелящихся бычков.
Старухи смотрели, на Коллинза восторженно.
— Ах какой молодец! Какие они все молодцы, эти англичане! — щебетала одна из них. — Когда они прогонят большевиков и мы вернемся в Петроград, я непременно съезжу в Лондон… Вы не мечтаете об этом, княгиня?
— Сейчас я не княгиня. Сейчас я беженка. И я хочу жрать!
— Надо экономить, София! Как ты думаешь, он хотя бы чуточку понимает, что удит форель для двух самых богатых женщин России?
— Это не форель, а бычки! И мы нищенки. На наших землях сейчас спокойно пашут мужики!
Коллинз не понимал, о чем говорят старухи, свистел весело, глядя на поплавок. Сегодня он наловит рыбы для этих двух старых и смешных женщин. Ловить рыбу — это прекрасно. Почти как дома. За четыре года, которые он не видел своих малышей, они уже подросли. В первый же день, когда он вернется, он возьмет своих ребятишек в лодку и выйдет в море. Они будут ловить рыбу, не такую, а настоящую, океанскую, на крепкую толстую лесу. Ребят пора приучать к работе. Из них нужно сделать настоящих рыбаков.
Большевики правы: пора кончать с этой войной. Пора кончать…
11
Свентицкий дернул шпагат, но этого уже и не нужно было, Щепкин увидел сам: плоскокрышие мазанки вросли в землю, вокруг них четкий овал заграждения, видно, насыпали песку в мешки и обложились. Похоже было на обычный двор, но из мазанок никто не выбежал на звук мотора. Над черным зрачком колодца торчал в небо, как ствол зенитки, журавль.
Поодаль от мазанок виднелись бочки с горючим, торчали вешки, обозначая посадочную площадку. Щепкин охнул — на площадке валялись большие камни: видно, под снегом не заметили, когда обозначали площадку. Садиться нельзя.
Щепкин сделал круг, прошел еще раз, почти задевая колесами поросшие травой крыши. Но из мазанок никто не выходил. От неожиданного поворота дел он даже обозлился: «Спят они там, что ли?» Но тут же: «Глупо! Вероятнее всего — беда!»
Леон нетерпеливо и часто дергал идиотский шпагат, как будто Щепкин и сам не понимал: нужно садиться.
А куда?
Чуть дальше блестело под солнцем дно высохшего соленого озерца. Длинное, по виду удобное. Но он присматривался подозрительно. Если оно действительно высохло до такырной твердости, лучшего места не найдешь, а если нет? Тогда верхняя корка подломится под тяжестью аппарата, колеса пойдут пахать, увязая в жиже, можно уже сейчас выбирать место для дружеской двойной могилки. Честь павшим кретинам!
Он гонял машину, прижимаясь к земле, стараясь рассмотреть в ослепительно зеркальном мелькании соляной поверхности свое. Наконец увидел: дно в нескольких местах пересекали следы лошадиных копыт. Давние, видно, но если здесь, не проваливаясь, бродили тонконогие лошади, значит, рискнуть можно.
Ни одна мать так бережно не касалась своего младенца, как коснулся земли Щепкин. Он чувствовал, не видя: вот колеса тронули землю, бешено вертятся, раскрученные этим касанием, но еще не несут на себе тяжести машины. Вот медленно начинает огрузать тело аэроплана. Если сейчас будет хотя бы малейший вязкий толчок, значит, даешь газ и снова на взлет. Но нет… Каким-то десятым чувством Щепкин уловил, что земля отозвалась на касание твердым звуком. И, уже успокаиваясь, он сбросил обороты мотора.
Аэроплан прокатился по озерцу, чертя хвостовой лыжей царапину и вздымая пыль. Глушить мотор Щепкин не собирался, оставил работать на малом газу. Винт под фырканье мотора весело вертелся. Щепкин сдвинул очки на шлеме, уставился в облупленную стену мазанки, оборонительный вал из мешков, которые были метрах в двухстах. Что за черт? Никого!
Леон повыкидывал из кабины мешки на землю, выпрыгнул.
— Чевой-то того… — закричал он. — Мне это не нравится! Что они — глухие? Ладно! Я пошел!
— Погоди! — закричал Щепкин. — Я сам… Лезь сюда!
— Ты чего? — рассердился Свентицкий. — Если кто есть, что я, не столкуюсь?
— Садись!
Щепкин вылез из кабины, Свентицкий занял его место: за работой мотора нужно было следить постоянно, если он заглохнет — му́ка!
Взяв один из мешков на плечо и расстегнув на всякий случай кобуру, Щепкин побрел к посту.