Коммодор Норрис был недоволен операцией. Конечно, с безопасной дистанции он умело расстрелял и потопил три красных миноносца и их старую, нелепую плавучую батарею, высадил десант и поднял над Александрово-фортом «Юнион-Джек», но основные силы красного флота сумели ускользнуть и уйти из-под удара назад, на свой двенадцатифутовый рейд у устья Волги. Там у них ловко поставленные минные поля, там сохранена огневая сила и основные корабли. Волга снова закрыта.
В Петровск и Баку коммодор отправил посыльные суда с победными реляциями, но сам великолепно понимал, что главного он так и не сделал.
И еще подлинное потрясение переживал коммодор от того, что оказался изменник среди экипажа и что выпустил его из-под ареста кто-то тоже свой. Это было так неожиданно, что, кажется впервые, сэр Норрис заметил то, чего не замечал раньше: матросы ведут себя непонятно. Была блистательная военная победа, и они отлично стреляли, но не было привычной радости мужчин, разбивших врага.
Не было смеха, крепких словечек, рассказов о том, что и как увидел тот или иной матрос в бою.
Корабль был странно тихим, команда угрюмо молчала.
К спуску флага коммодор приказал снова выдать по двойной порции рома. Боцман доложил, что многие к рому не прикоснулись. Просто повыплескивали за борт. Это было нарушением вековой традиции британского флота, но в то же время за это не накажешь.
Все было на корабле как обычно, и ничего обычного уже не было на корабле. В тот вечер службы исполнялись, но исполнялись так медленно и лениво, словно корабль поразила сонная болезнь. Чуть заметный шепоток постоянно сопровождал Норриса, когда он шагал по палубам. После отбоя озадаченный коммодор решил спуститься в кубрики. Нужно было показать всем, что он уверен и спокоен, нужно было, чтобы все увидели — коммодор остается коммодором. В кубрик на баке он не счел нужным заходить, там помещалась русская часть команды. Их он презирал.
Он медленно и уверенно спускался и поднимался по трапам, проходил через каюты, осторожно переступал через высокие комингсы, — старался не звякать металлическими дверями. В кубриках горели синие лампочки, глухо, как сонные шмели, гудели вентиляторы, выгоняя тяжкий дух множества потных и усталых людей.
Сначала его успокоило — экипаж спал. Но потом он, случайно оглянувшись, увидел, как разом уткнулись несколько вздернутых голов, и неожиданно понял, что не спит никто. От этого он и не слышит ровного дыхания, храпа, посапывания — всех звуков, которые издает обычно скопление здоровых сильных мужчин, запертых в стальной коробке кубрика после трудного дня.
— Неплохо мы сегодня поработали, парни! — громко и весело сказал коммодор, но ему никто не ответил. Никто… И тогда он заторопился, поднимаясь по трапу и ясно чувствуя, что матросы смотрят ему вслед тяжело и презрительно.
Войдя в свою каюту, коммодор включил свет, уставился на стол недоуменно. На столе лежал лист бумаги, на котором коряво печатными буквами было выведено: «Мы хотим домой!»
Норрис брезгливо взял бумажонку, чиркнул спичкой, сжег ее, пепел аккуратно вытряхнул в иллюминатор.
Прилег, раздумывая: напрасно он так снисходительно отнесся к этим большевистским пропагандистским листкам, которые время от времени обнаруживают на корабле. Однако зараза не могла угнездиться крепко. Сейчас нужна настоящая военная удача, победа. Нужно брать Астрахань, и как можно быстрее. Ничто так не сплачивает людей, как успех.
Коммодор снова поднялся, сел к столу и начал быстро писать. Он писал советнику Генри Лоуфорду, требовал: приступить к бомбардировке Астрахани немедленно, без всяких сантиментов.
Меж тем сигнальщик Коллинз, обессилев от долгого плавания и ныряния, лежал на берегу, километрах в пяти от Александрово-форта, и смотрел на огни эскадры, которая стояла на якорях по всему горизонту.
Вода на мелководье была теплой, но он все-таки замерз от долгого плавания, от потери крови.
Темный берег нависал обрывом сверху, было тихо, только шелковисто лизала босые ноги Коллинза волна.
Матрос встал, разделся, отжал накрепко одежду и снова оделся: форма высохнет на теле, не страшно.
Он подобрал на песке суковатую палку, помахал ею, примеряясь, как дубинкой. И пошел вдоль берега на север. Из влажной майской ночи послышалось только хриплое веселое пение: «Почему ты грустен, Томми?»
Сигнальщик Коллинз свою войну закончил…
14
Дней через пять после того, как в Афонину станичку спустились с неба британские авиаторы, прикатил со степи большой обоз, казаки везли порожние бочки, мешки. Намечали двигаться на Астрахань. Переполошили станичку, божились: под Астраханью гремит окончательный бой, генералы, которые штурмом командуют, поклялись отдать все большевистское имущество за верность казачеству: терскому, гурьевскому, уральскому. На три дня город обещали для полного грабежу.