Солнце, хоть и утреннее, зажаривало на полную катушку, дальние купола церквей дрожали в зыбком, горячем воздухе. Часовые у ангаров попрятались в тени.
Глазунов теребил ус, покашливал, уставившись в небо. Щепкин покосился на него, усмехнулся, непременно сейчас начнет какой-нибудь до чрезвычайности глубокомысленный разговор. И верно:
— Ты здоровый, Даня?
— Это — к чему?
— Почему у тебя девушки нет?
— А разве это обязательно?
— А то нет! Вон некоторые наши уже здесь позаводили подружек. Девица на авиатора смотрит знаешь как? Млеет! Вот увидишь, скоро свадьбы играть в отряде будем! А ты все один да один.
— Так вышло… — проворчал Щепкин. — Брось ты этот разговор. Не люблю.
— Думаешь, если у тебя физия подпорчена, так это все?
— Отстань! — с тоской сказал Щепкин, поднялся, шлепая босыми ногами, пошел к дачке. Зачерпнул ковшом воды из бочки, вылил на голову, попил, сел на ступеньках, обсыхая.
Вот старый черт, разбередил душу!
Глядел на небо, на деревья, опушенные уже зеленью, невесело посвистывал. В общем-то верно, у других дела сердечные на ходу, а ему, если честно, вспомнить нечего.
Была, правда, в Саратове первая любовь.
Катя-Катенька. Резал он на весенней коре ее и свои инициалы, пронзенные стрелами сердца истекали березовым соком. Чтобы об ручку пройтись, не решался, глядел только издали и чувствовал, как от одного созерцания сладко ноет сердце. Свет-Ленечка, узнав о тайности чувств, хохотал: «Вот чудак! Да отведи ее в кустики… Она такое покажет!»
Не поверил. По всем правилам маркиза Квинсберри устроили кулачный бой с Ленечкой во дворе гимназии. Бились не до первой крови, как обычно было принято в мальчишеских боях, до полной победы. Инспектор застукал, когда он сидел верхом на измочаленном, окровавленном Ленечке, а тот, всхлипывая от злости, ел землю и отказывался от поганой клеветы. Сгоряча пнул и инспектора, чтобы не мешал. Такого в гимназии за все времена не было. Из гимназии, естественно, поперли. Ленечка орал, что не Щепкин виновен, плюнул, ушел, несмотря на ужас семейства, из солидарности из гимназии сам. Показывал честность, и впрямь оказался честным. Папаша его отправил в Питер, подальше от городских скандалов, но перед отъездом встретились.
— Хоть ты и дурак, — сказал Свентицкий. — А друг. Не стоит обращать внимания на женщин! Черт с ними! Пусть они на нас внимание обращают! Ты только не забывай, пиши!
Писать Щепкин не собирался. Но вскоре после отъезда встретил Катерину в городском саду. Каталась с подругой на качелях, чистенькая, плотная, холеная. Уставилась на Щепкина с интересом:
— Это правда, что вы в меня влюблены?
Щепкин онемел от ужаса.
Катенька отослала взглядом подругу, сунула пухлую ручку под мышку ему, повела по парку. Приказала взять лодку на пруду, поехали вдоль аллей. Косилась на него умудренными глазами, несмотря на то, что и семнадцати не было, лиф платья разрывала пышнота, ножки тоже были уже толстоваты и зрелы. Из гущи парка выбрались на берег. Она взяла его за руку, посмеиваясь, заглядывала в лицо, влекла подальше от людности.
Потом огорченно рассматривала порванный второпях чулок и морщилась:
— Ах какой вы неловкий!
Щепкин, не слыша, лежал на траве, ошалело смотрел в небо. Оно качалось. Неизвестное чувство всемогущества владело им. Казалось, после всего, что случилось, возьмет земной шар на ладонь, подкинет, будет играть, как мячиком.
То, что Свентицкий оказался прав и Катенька не противилась (скорее, наоборот), уже не мучало.
Через неделю, все еще шалый от радости, прибежал на свидание. Юная дева сидела на той же лодке с каким-то юнкером, отплывала в тот же конец пруда, прощально, смеясь, помахивала ручкой.
Мир рушился…
Брезгливое чувство грязности не проходило долго.
Уже став авиатором, он не раз наталкивался на усиленное внимание к своей особе.
Относил это за счет моды. Потом понял: нет, не только мода.
В мире, где достоинства мужчины оценивались по банковскому счету, по положению в обществе, женщины все-таки еще томились по мужественности. В начале века особым вниманием пользовались железнодорожные инженеры, их профессия казалась романтической, мощь паровозов, неведомость новых дорог, которые прокладывались через лесную Россию, риск скорости увлекали. На смену им пришли автомобилисты, затем авиаторы. Силой и уверенностью девы и дамы с образованием наделяли людей, которые командовали машинами. Происходило странное и смешное обожествление авиаторов. Это были люди риска, неведомых опасностей, люди, стоявшие на грани смерти, — и это восхищало, было непохожим и редкостным. Однако откровенные восторги коробили Щепкина, казались фальшивыми.