Жрут господа британцы на удивление. Это и понятно: мужики все молодые, здоровые, а летают на разведки редко, главное занятие днем: возьмут одеяла, полотенца махровые и к озеру, получать солнечные ванны. От пляжности есть им хочется еще больше. Как медная тарелка — гонг — зазвонит, уже несутся в столовую палатку, чисто табун жеребячий.
…Дмитрий Осипыч, вздыхая, поглядел на небо, солнце уже вылупливалось из степи, желтое и мутное, обещало жаркий день. Пошел к палатке, где жили британцы мелкочинные, исполнять ежеутреннюю обязанность. Денщик Лафортова (имечко денщика такое — никак не выговорить) требовал, чтобы его обслуживал Дмитрий Осипыч. Что скажешь? Ничего. Приходилось будить британца осторожненько, выслушивать брань, подавать одежду, умывание, чистить красной кожи здоровенные ботинки с крючками. Только после этого денщик шел в барак будить хозяина.
Дмитрий Осипыч, перекрестившись, откинул брезентовый полог, вошел в палатку. Койки уже были заправлены, в палатке ни души. С чего это они поднялись в такую рань?
Пошел было к низкому, похожему на скирду, бараку, но от двери шуганул сумрачный часовой. Отходя, глянул в небольшое слюдяное окошко, да так и стал.
В самой большой комнате барака ярко светился ацетиленовый фонарь. За столом сидели уже одетые в кожаные тужурки и летные яйцевидные шлемы из кожи и пробки авиаторы. Лафортов стоял над столом, говорил что-то веселое. На столе лежала карта, господа авиаторы поглядывали на планшетки, разложенные перед ними, курили. Тут же сидел подполковник Черкизов, вслушивался в иноземную шепелявость.
Дмитрий Осипыч отошел от греха подальше, но за бараком вдруг зарокотало. Господи, да что же это с ними? На выгоне гремели уже аэропланы. От них летела, клубясь, мелкая пыль, вспархивал песок.
Мимо Дмитрия Осипыча четверо оружейников понесли на специальных носилках большую круглую, как тыква, авиационную бомбу, с крылышками сзади, вертушкой спереди, даже по виду тяжкую. За ними другие катили тележку с бомбами помельче.
С выгона застучал пулемет, в небо ушла длинная очередь — пробовали оружие.
Ни флаг поднимать, ни спортом заниматься авиаторы не стали. Прямо из барака побежали к аэропланам.
Что успел Дмитрий Осипыч, так это спросить шепотом, стесняясь, Тубеншляка, хоть и офицер, а все-таки русский:
— Извиняюсь, чего стряслось, ваше благородие?
— Долбать краснопузых будем… — весело сказал Тубеншляк.
Кинул в рот шоколадку, пожевал. По тому, что не брезговал говорить с рядовым, ясно было: в хорошем настроении.
Тут на Панина закричали, толкнули в спину: помогай. Ухватившись за тележку на дутых колесах, которая везла бомбы, он зашагал к аэропланам. На те, которые были послабже, бомбы грузили мелкие, прямо в кабину летчику-наблюдателю, он их пошвыряет за борт. На тех, которые побольше, снизу были специальные защепки, бомбовые сбрасыватели, к ним цепляли трехпудовки.
Не прошло и получаса, как Лафортов поднял кожаную руку из кабины головного аэроплана, раскатил его по выгону, вздымая хвост пыли, нырнул в белесое, уже жаркое небо. Начал чертить круг над станцией. За ним пошли и остальные аппараты, звон и грохот стоял — хоть уши затыкай.
Бабы, малышня, казаки запрокинули голову, разинув рот.
В звонком гуле и стрекоте аэропланы скользили по небу, равнялись, строились в журавлиный клин. Зрелище было прекрасное. Там, в небе, они казались совсем небольшими, легкими, как кленовые листья, которые несет ветер.
Через некоторое мгновение растаяли они на севере, только на земле остались жирные пятна от масла да следы колес и хвостовых лыж.
В то же самое утро на красном аэродромном поле дежурил Щепкин: выпросил у Геркиса очередь. Горючего все еще не было, поэтому залили остатками самодельной смеси баки «ньюпора», выкатили его на взлет. «Фарман» и трофейный «эс-и-файф» остались в ангарах. Глазунов грудью встал, чтобы не трогали новую машину, не попортили бы мотор гадостью, лучше дождаться настоящего бензина. «Фармановский» мотор жрать адскую смесь тоже отказывался, глох.