Спокон веку так повелось, что казак гордость свою бережет, никто ему, кроме окружного атамана и царя-бати, ничего приказать не может. Еще в прошлые века отведена ему земля прекрасная, самая лучшая во всей России, промыслы рыбацкие, самые богатые, кормись, казак!
Вот близ Каспийского моря, когда — никто не помнит, казачество и поселилось. А для чего? Оборонять русскую землю от набегов всяких азиатских инородцев, бритоголовых мусульман, которые Магометке поклоняются и свинину не едят, за что им прозвище «тьмутараканцы».
Когда царь-император отреклись от престола, в станичке шум поднялся, волнение: как же так без него, родимого? Не отменит ли новое временное правительство казацких вольностей? Как бы не так, наоборот, даже курьеров прислало, чтобы не волновались — как было, так и будет. И на том полный аминь! А теперь что же получается?
Хоть и приучен Афанасий старших слушаться, а такого слышать не желает. Говорит комиссару — механику Нилу Семенычу Глазунову:
— Я — казак!
А тот похмурится, морщинами на высоченном лбу поиграет, посмотрит с жалостью да и сказанет:
— Полный ты паразит, Афанасий! И в башке у тебя не мозги, а непонятная смесь всяких жидкостей… Совершенно заметно отсутствие не только нужной компрессии, но и даже слабого зажигания! Я тебе который день объясняю: нету на свете ни дворян, ни казаков, ни графов, ни генералов, ни архиереев. Есть просто люди! И мы, коммунисты, за то и смерть принимаем, чтобы по всей земле все были одинаковыми!
— Как в бане? — смеется Афанасий.
— Чего?
— Это в бане все одинаковые… — серьезно объясняет Афоня. — Когда одежу снимут, у всех пупы и прочие части тела, а в жизни так быть не может. Как родился я казаком, так и помру!
— Ну ладно, ты казак. А какая тебе радость от этого? Что, у тебя дворец в станичке стоит из мрамора? Автомобиль марки «Лауринт-Клемент» с зеркальными фарами и независимой подвеской передних и задних колес, на рессорах «Эллен-Люкс»? Или, может быть, конюшня племенных скаковых жеребцов? Или у тебя там, в станичке, собственноручный лакей остался, который по утрам тебе в койку шоколад в чашке подает?
Афанасий не выдерживает, хохочет. Уж больно смешно выражается комиссар — механик Нил Семеныч Глазунов. Скажет еще — лакей, шоколад! До сих пор от папашиной порки кое-какие места чешутся! А так, если подумать, может, и его правда? Сколько лет батя колотился, чтобы хоть еще двух коней купить, а не купил: как был мерин Кречет, так и остался. А у престарелого сотника Лопухова табун, сорок шесть голов, да все кобылы жеребые, каждый год прибавление, растет богатство… Однако это их, казачье, дело. Нечего иногородным, пришельцам всяким, в него лезть!
Подумает, подумает Афоня, а потом и скажет:
— Что ж, Нил Семеныч, я с вашей политикой, может быть, и согласный… Раз вы так, так и я так.
— Как так?
— А вот так… — Афанасий щурится, потягивается на лавке, жмурится на тусклый каганец — спят ведь рядом, да не столько спят, сколько спорят. — Так вот… Если будет ваша победа, меня не забудете? Как начнете делить добычу, дуван дуванить, мне бы хоть половину той доли, что каждому большевику причитается!
— Что это еще за доля? — дергает обгрызанным усом Глазунов. — Чего выдумал?
— Я так полагаю… — говорит солидно Афанасий, — что после победы все российское богатство должны вы промеж себя разделить! Мануфактуру, коней, пшеницу, золото какое имеется, бумажные деньги… Ну и прочее! Это будет по справедливости! Верно?
— Огарок ты, Афанасий Дмитрич Панин! — с жалостью глядит тот. — Да разве мы за это столько бед терпим и воевать пошли? Против всей мировой буржуазии?
— А за что? — спрашивает Афоня.
— Нет, тебя еще, как покалеченный мотор, чинить нужно, ремонтировать… Промывку в чистом спирту сделать, каждый клапан в каждом цилиндре притереть, свечи для полного зажигания, чтоб искра не пропадала, ввинтить! На разных режимах прогреть! Вот тогда, может быть, и станешь человеком…
— Да что я, сазан? — обидится Афанасий. Но механик махнет рукой, отвернется, глядишь — и захрапел так, что все вокруг сотрясается. Это понятно — усталые люди очень сильно храпят: у них для дыхания ночью уже и сил не хватает.
А Нил Семеныч, ох, и трудяга! Чуть забрезжит, он уже на ногах. Сдернет подстилку драную с верстака (он на слесарном верстаке прямо в вагоне-мастерской ремонтного поезда спит), засветит фонарь и к моторам. Они по всему вагону расставлены: здоровенные, закопченные. У каждого — это Афоня уже знает — есть цилиндры, одни стоят торчком, другие отходят наподобие лучей звезды от моторной основы в разные стороны. Вид у них ребрастый: это для того, чтобы при полете их лучше воздух охлаждал. В цилиндрах ходят поршни, отполированные до зеркального блеска, крутят главный вал, на который насажен воздушный гребной винт, а по-простому — пропеллер. Есть и такой мотор, где сами цилиндры крутятся. Чтобы в цилиндрах бензин взрывался и толкал поршни, вертел винт, в головке каждого цилиндра — место для зажигательной свечи. От магнето-пускача к ней электричество подведено, искры вбрызгивает, бензин вспыхивает, все вертится, ревет, дрожит… Называется каждая такая комбинация — мотор внутреннего («Не нутряного, Афанасий, а внутреннего!») сгорания.