Берега были тихими, спокойными.
Казалось, никакой войны на свете нет.
— А ведь сладкой воды целая Волга, — сказал Коняев. — Я так думаю: будет победа, останусь тут. У меня по армии друзей много! Будет у нас специальный батальон воинов-огородников! Чего смеешься? Огороды здесь хорошо примутся. Илу в реке много, камыш гниет! Жирнота!
Щепкин покосился на него недоверчиво: шутит, что ли? Коняев смотрел на берег с нежностью.
Порылся в карманах шинели, вынул тряпочку, развернул, заслонив, чтобы не смочило. В тряпице лежали мелкие плоские зернышки.
— Вот, глянь! Это я, когда в Австрии в плену был, у одного австрияка выпросил! Синенькие.
— Семена?
— Они самые. Баклажаны. Они у того австрияка были необыкновенной величины и красоты! До трех фунтов весом! Полированные. Называется сорт «гогенцоллерн-гигант». Он их в теплице выхаживал. Ну это понятно… Австрия ведь… А здесь солнце жаркое!
— Вы это что, всерьез?
— Конечно нет… Это все так, мечтания, — Коняев засмеялся. — Я к армии прикипел, и вроде у меня это получается — командовать. Я так полагаю, прогоним заграницу со своей земельки, все одно — республике армия очень нужна будет! На долгие годы… Думаешь, нам они жить спокойно дадут? Как же, дождешься…
В Астрахани Щепкин решил было зайти домой, но не выдержал, вскинул на пристани рюкзак на плечо, поспешил на аэродром. Геркис, увидев его, шагающего к дачке, бросился навстречу, радостно крича, из дачки выскочил Афоня. Нил Семеныч шел за ним, ворча и расплываясь в тревожной улыбке.
— У твоих всё в порядке! А ты что это пеший? Машина где?
— Туманова срубили, — хрипло сказал Щепкин.
…К вечеру на «Фармане-30» из-под Урбаха на аэродром вернулись Кондратюк и Свентицкий.
Молча вылезли из кабины, разошлись в разные стороны, не глядя друг на друга.
Кондратюк сразу же подошел к Глазунову, выслушал сообщение о гибели Туманова, отчаянно выругался:
— Все к одному!
— Что еще?.
— Уберите от меня этого сучьего маркиза! А то я ему, подлюге, вязы сворочу… Не нужен мне такой летнаб! Ежели у меня человек за спиной сидит, так я ему доверять должен!
— Что он сделал?
— Пусть сам скажет! — махнул рукой Кондратюк.
Бросились искать Свентицкого. Но того на аэродроме уже не оказалось. Часовой доложил, что Леон, даже не умываясь, после полета отправился вместе с Афоней в город.
— Зачем? — спросил Глазунов.
Часовой отвел глаза, покраснел:
— Да вроде про вино разговор у них был…
Так оно и было в действительности. Свентицкий, еще покачиваясь от усталости после полета, спросил у Афанасия, не знает ли он какой-нибудь торговки, которая продает вино.
— А вам зачем? — осведомился Афоня.
— Командир же гробанулся, милое дитя… По всем законам положено помянуть!
— Помянуть — это дело святое… — сказал серьезно Афанасий. — Вообще-то, Леонид Леопольдович, я знаю одну старуху. Она возле рынка вроде семечками торгует. Но я видел — самогонка у нее. Только, может быть, она уже не сидит там… Это же раньше было, когда еще город не бомбардировали…
— Нашу русскую торговку бомбой не возьмешь! — возразил Свентицкий. — Веди! Показывай! Получишь от меня гонорар — два стакана семечек.
Афанасий чувствовал, как гнусно сосало в животе. Поэтому и повел.
Однако надежды оказались напрасными.
На пустую рыночную площадь с закатного неба оседал дым. На лавках висели пудовые замки, шмыгали всюду ребрастые голодные псы. Гнездо свободной торговли было недавно прикрыто, только по закоулкам, бывало, толпились барыги. Но сегодня и они исчезли.
От нечего делать пошли к Волге, где с утра горела подожженная какой-то контрой нефтяная баржа с эмбинским мазутом.
Навстречу шла женщина в темном длинном платье, косыночке. Несла, прижав к груди, с десяток тоненьких желтых свечей. Прижималась к заборам, испуганно поглядывала. Увидев Афанасия, ахнула. Подбежала. Настасья Никитична. Чистенькая, умытая, розовое лицо.
— Панин? Добрый день! А меня вот, видите, отпустили! У меня здесь родственник, доктор Богородский! Взял к себе… Они многих отпустили, сказали, что нечего казенный хлеб есть… Хочу домой ехать! Да как отсюда уедешь? А вы сами каким же чудом здесь? Не понимаю!
Афанасий нехотя начал рассказывать. Но поповна и слушала и не слушала, постреливала лукавым глазом на Свентицкого.
Леонид Леопольдович обернулся к Афоне:
— Дитя мое! Представьте меня вашей землячке!
Щелкнул каблуками, снял фуражку с летными очками, дернул головой.
Настасья Никитична чуть присела, оттопырив ножку, потянула ручку для целования. Потоптались чудно, словно танцевали, обменялись именами.