Щепкин подошел к Геркису, который дежурил в кабине «ньюпора», сказал:
— Слышь, Янис! Ты только не обижайся! Но дай мне вместо тебя подежурить. Мне за Туманова с ними баланс свести надо. Когда заявятся.
— Понимаю, друг! Кароший ты парняга! Летай!
Геркис полез из «ньюпора» с готовностью.
23
Лоуфорд потянул плавно ручку управления на себя. Мощный двухместный «де-хэвиленд» задрал нос, пошел в небо. Сэр Генри взглянул в бортовое зеркало: стрелок во второй кабине был не то тяжело ранен, не то расстрелян. Вяло моталась только макушка его желтого шлема, брошенный пулемет вращался на турели. Пространство за хвостом было чистым. Только откуда-то снизу послышался слабый треск, словно рвали парусину.
Лоуфорд сдернул запотевшие очки, протер их перчаткой, надвинул вновь на глаза. Все равно видно было плохо: обильный пот струился из-под шлема, заливал глаза.
Шеф-пайлот брезгливо ощутил свое тело, оно было мокрым и скользким, словно намыленным, и как-то съежилось. Одежда: теплое белье, свитер, кожаная тужурка и штаны — казалось, разом отвердела, стала как скорлупа. Мучительно толкалось в виски одно: что же случилось?
Стрелка на указателе скорости двинулась к нулю, пайлот поспешно перевел машину в горизонтальный полет, метнул глаз на компас. Что за дьявольщина? Ведь он явственно помнил, что ровно пять минут назад брал курс на юг! Начал восстанавливать картину боя, припоминая, с чего все началось…
…Эскадрилья подошла с зюйд-зюйд-веста. Вечернее солнце должно было слепить зенитчиков на земле и пароходах. Только начали расходиться по трое, выходя на бомбометание, как неожиданно густо задымила и, отвалившись, скользнула вниз хвостовая машина.
Лоуфорд завертел головой, шелковый шарф, намотанный на шею, чтобы не натереть ее, вдруг стал тугим, сдавил горло.
Пристроившись где-то близ города, в хвосте эскадрильи шли вражеские аэропланы. Сколько их, пайлот сосчитать сначала не успел, потому что летели они тоже со стороны солнца, и ослепительное сияние ударило, обожгло глаза до радужных пятен. Лоуфорд явственно видел, как разом открыла огонь вся эскадрилья. Закричал было: набирать высоту. Понял, глупо: никто не услышит.
Но и в это мгновение страха еще не было. Русские (это он знал) пилотируют плохо, на своих слабых машинах даже на крутые виражи не решаются, разворачиваются медленно и плоско, как они говорят, «блинчиком», на вертикали и скольжение не выходят — моторы не выдержат.
В тот миг в кончиках пальцев, крепко державших ручку управления, мелко закололо, по телу прошла волна привычного жаркого озноба, как всегда перед хорошей дракой. Лоуфорд отсигналил летнабу, четыре бомбы, облегчая машину для свободного боя, ушли куда-то в крыши и купола. Стрелок приник к пулемету, ободряюще показал большой палец: готов!
Лоуфорд одним взглядом охватил пространство боя и зло ощерился: позор! Его строй атаковали всего две машины: истребитель «ньюпор» и тихоходный древний «фарман», ползший далеко позади. Но эскадрилья, словно ошалев от неожиданного нападения, вместо того чтобы уйти в высоту, которую русским не взять, или разумно принимать бой, развернувшись на встречный курс, разваливалась на глазах, как стог сена под ветром. Одни бессмысленно метались у земли, другие уходили на юг, третьи, беспорядочно облегчаясь от бомб, лезли прямо к Волге, под огонь военных кораблей. Вслед за ними рвался «ньюпор» с красным капотом, загонял под огонь зениток, время от времени покачивая толстыми короткими плоскостями.
Лоуфорд резко рванул ручку, вышел на глубокий вираж, выровнялся и пошел, нацелившись на краснорылую машину. Он знал точно — такого удара никто не выдерживал. Пилот отвернет, уйдет вверх или вниз, но в любом случае подставит себя уже незащищенный массой мотора под мгновенный удар пулемета. Стрелок знал любимый прием шеф-пайлота, насторожился, собравшись в комок. Все решали нервы и точный расчет.
Мелькнули считанные секунды. «Ньюпор», словно поняв намерения Лоуфорда, развернулся и пошел навстречу. С медленной быстротой, как во сне, перед пайлотом вырастал тупой нос встречной машины, прозрачный круг винта, он явственно различал, как из патрубков на моторе вытекают сгустки газов.
«Сейчас… Сейчас…» — думал Лоуфорд, чувствуя, как холодеет лицо от желания увидеть: мелькнет над головой исцарапанное перкалевое брюхо и вдоль него ляжет, распарывая, как рыбу ножом, очередь.
«Ты хороший парень, — успел он еще подумать. — Но все равно тебе конец».