Норрис поглядел на мачту. Высоко над головой, на рее еще болтались обрывки веревок, их хорошо было видно в молочном сиянии звезд, а может быть, просто он хотел видеть только их и поэтому разглядел.
Час назад казненных спустили с реи, обрезав веревки, доктор констатировал смерть от удушения, хотя констатировать было нечего — тела провисели несколько часов, бросая на палубу тени и мерно разворачиваясь.
Труднее всего было найти людей, которые бы исполнили приговор трибунала. Когда охотников не нашлось, флагман просто приказал боцманской команде, приступить к делу.
Экипаж был выстроен по правому борту, офицеры стояли с расстегнутыми на всякий случай кобурами, из-за тяжелого пулемета у надстройки на юте настороженно следил за строем старший помощник.
Норрис на процедуру не смотрел, сидел на складном стульчике, разглядывал море. Лицо его было неподвижным и почти равнодушным, но если бы кто-нибудь в тот миг мог заглянуть в его душу, то отшатнулся бы, пораженный смятением коммодора.
Конечно, он подавил бунт твердой рукой, так, как обуздывали некогда мятежников на кораблях флота его величества предки коммодора, и даже пошутил потом по этому поводу в кают-компании, но тяжкое чувство позора, что это случилось именно в его экипаже, недоумения, что это вообще могло случиться с его матросами, англичанами, воинами, соотечественниками, давило его.
Русские могли вытворять что угодно, мутная, первобытная славянская душа выплескивала свои загадки в мятежи, цареубийства, бунты и революции. Но эти, свои, дисциплинированные и спокойные…
Они ввалились к нему в каюту вчетвером, выстроились у переборки, наводчик Шер от имени всей команды заявил, что они требуют прекращения военных действий и немедленной отправки домой. В случае неисполнения требования власть на корабле возьмет матросский комитет за возвращение на родину, члены которого и стоят сейчас перед сэром Норрисом.
Он сказал, что хочет подумать, попросил час на решение и ответ.
Корабль тогда стоял у стенки, со штаб-квартирой Центро-Каспия поддерживалась прямая телефонная связь, и это решило все. Собрав офицеров в кают-компании, он выслушал их соображения и увидел, что они не уверены в надежности команды.
Тем временем в порт быстро прибыл взвод стрелков — сипаев, оцепил корабль по пирсу, с моря подошли и стали с правого борта в двух кабельтовых четыре торпедных катера.
Мятежники заперлись в матросском кубрике, но им сказали, что в случае, если они добровольно не отдадут себя в руки командованию, их вину разделит весь экипаж.
И они отдраили дверь.
При обыске среди их вещей были найдены листовки, уже знакомые Норрису, напечатанные слепым шрифтом на плохой бумаге. На требование сообщить, кто и где им передал их, бунтовщики ответили молчанием.
Суд был скор и деловит. За попытку мятежа на военном корабле коммодор мог карать своей властью, и он это сделал, только для формальности получив согласие трибунала.
Когда приговор привели в исполнение, Норрис отвел корабль от пирса — нужно было предупредить попытки дезертирства на сушу и прервать преступные каналы, по коим на корабль поступает большевистская пропаганда…
Коммодор еще раз посмотрел на печально посвистывающего судового врача, прошел в свою каюту, сел к столу, раскрыл библию. Но читать и размышлять не смог, ему что-то мешало. Когда он догадался, что не может спокойно сидеть перед открытым на палубу иллюминатором, Потому что боится, не грохнет ли в него с палубы выстрел, он встал, невесело усмехнулся, задраил накрепко на все барашки иллюминатор и задернул занавеску.
Никогда не думал, что доживет до такого часа, когда будет не доверять собственной команде.
И это в то время, когда совершенно ясно: воздушный террор против Астрахани не приводит к желаемым результатам, пехотные же части наступающих красные перемалывают на подступах к городу. Их народный флот заблокировал минными заграждениями подходы к устью Волги, только вчера, пытаясь нащупать проход среди минных полей, подорвался и погиб миноносец «Надежда», на котором стараниями Норриса были поставлены отличные новые стомиллиметровки. Обеспечив свою безопасность с моря, большевики держат Волгу в своих руках на всем участке от Астрахани до Царицына.
Объединение армий Колчака и Деникина в районе Царицына не удалось. Адмирал, теряя войска и оружие, уходит от натиска красных армий на Уфу. С юга идет упорное продвижение Добровольческой армии, но Москва, на удивление, все еще слишком далеко.