– Я решила, что надо ехать, – резюмировала она свой рассказ.
Он кивнул в ответ на это и напомнил, что за сегодня им надо решить массу вопросов, отодвинул папки в сторону, взял ежедневник.
Работа шла тяжело. Все планы пришлось перекраивать, надо было срочно решить, как организовать рабочий процесс на время вынужденного отсутствия Димы и Кати и как сохранить в тайне то, что они уезжают вместе. И словно этого было мало, они оба – и Катя, и Андрей, несмотря на договоренность делать вид, что ничего между ними не было, чувствовали, что не могут быть рядом и не вздрагивать от случайных прикосновений, не задерживать дыхание, встречаясь взглядами.
Андрей держался лучше: он так привык контролировать свои чувства и их проявления, что уже инстинктивно закрывался от вторжения, от Катиного настороженного, изучающего взгляда. Катерине пришлось труднее. Ее пьянила их близость, помноженная на необходимость делать вид, что ничего не происходит. Как написали бы в старинном романе, «она трепетала». Попадала в резонанс с его чувствами к ней, и это кружило голову. Она открывала для себя совершенно новое, незнакомое умение: заставлять мужчину, находящегося рядом, смущаться и сбиваться с мысли. В какой-то момент она подумала, что готова понять и простить Фила – теперь она отчасти его понимала: было так удивительно сладко заставлять того, кто любит тебя, подчиняться твоим неуловимым для всех других импульсам. Она кокетничала на грани сознательной провокации и бессознательного желания нравиться. Все это привело к тому, что ближе к обеду общее их томление стало почти непереносимым. Андрей слишком хорошо, до мелочей помнил ее всю: губы, тело, запах, вздохи, теперь он мог ясно представить себе, как она прикроет глаза, решись он внезапно поцеловать ее. Он знал, что она уступит, если он только посмеет снова обнять ее и, может, даже будет рада, если он, закрыв дверь, решит доказать им обоим, что та ночь им не привиделась. Но опять, как и вчера, он напомнил себе, что это будет нечестно по отношению и к ней, и к нему. Катя, в попытке вырвать из своей души чувства к Филу, готова уцепиться за кого угодно. А Андрей не хотел так, не хотел потерять остатки уважения к себе. Он уже знал, что все то, что говорил когда-то Алине, про шантаж и выменивание любви на операции, все это – чушь. Потому что сейчас он был готов на все, почти на все, лишь бы Катя была с ним: на любые условия и требования.
Ее отъезд был спасением. Он давал возможность разобраться с Филом и каким-то непостижимым пока образом выкинуть его из жизни Кати. Но не только, думал Андрей: пока ее не будет рядом он сможет восстановить шаткий внутренний мир, сможет взять себя в руки и перестать так реагировать на ее близость. Сейчас же это было физически больно. Андрей сжимал зубы так, что начинали болеть мышцы шеи, он слабел с каждой секундой, а она, погруженная в собственные новые, пьянящие переживания, не замечала, как распаляет и провоцирует его. И все же он себя контролировал. Контролировал! Правда, в тот момент, когда она невзначай коснулась его руки, а он поднял взгляд в немом вопросе, весь его контроль чуть не раскололся хрупкой скорлупкой. Они встретились глазами и молча смотрели друг на друга. Он видел, как румянец медленно начинает окрашивать кожу ее щек, как расширяются ее зрачки и как все более быстрым становится ее дыхание. И он стал дышать так же быстро, словно стремился сделать вдох-выдох в такт с ней. Он не знал, не понимал и почти не помнил как высвободил руку и отвел глаза, перевел взгляд на монитор, и напряжение пусть не отпустило, но несколько ослабло. Он хотел спросить ее, что почувствовала она, но сдержал безумное желание.
А Катя, в тот же самый момент, повалилась в кресло, сжала коленями кисти рук. За секунду до этого ее сознание раздвоилось: одновременно она была тут, в кабинете, и мягкий свет заливал рабочий стол, ложась неровными бликами на их руки, а другая ее часть снова оказалась в квартире Андрея. Она опять стояла рядом с его кроватью, опять ее рука скользила по его запястью, по плечу и снова он пытался увернуться от будущего, и она опять – снова и снова чувствовала кожей это сумасшедшее необъяснимое чувство полета-падения, которое он заставил ее пережить.