Понедельник. Утро.
Странно. Мы не работаем, сидим тут и ничего не делаем. Я медленно пишу, вывожу каждую буковку, а вот поди ж ты, сморило меня прямо над «дневником». Фырр. НАД ТЕТРАДКОЙ! Еще чуть-чуть и напишу-таки: «Дорогой мой дневничок! Давно я с тобой не виделась!» Жесть! Лена сидит и скулит, иногда впадает в нирвану: обхватит себя руками и раскачивается из стороны в сторону... Господи, дай силы!
Продолжим...
Посмотрев на все это безобразие, я вернулась в гостиницу (удивительно, что она есть, правда малипусенькая и грязная, но...), которая находилась в «мирной» части города, которую патрулировали военные. Тут в основном были журналисты. Все оживленно делились информацией, выдвигали гипотезы, когда это кончится, и я была склонна согласиться с большинством, что кончится это вместе с выпивкой.
Витька Махров, когда-то работавший в нашей газете, предложил мне «сенсацию-ты-не-поверишь!». Я, конечно же, согласилась. (Дура! Это же Витька!!!) Уж больно мне хотелось сенсации. Махров поволок меня в обход, какими-то то огородами, через заборы, к реке. Мы вышли к костру, у которого сидели парни, самому старшему на вид было лет двадцать, одетые так же, как миллионы их сверстников по всей России: невзрачные куртки, джинсы, кроссовки, кто-то в шапке, кто-то без.
– Ну что, бухло принес? – спросил один. Махров кивнул и вытащил две бутылки.
Проворные руки быстро выхватили у Витьки «бухло», обе бутылки были открыты и распиты за считанные минуты.
– Ну, чего надо? И зачем ты эту телку притащил?
Телка, надо понимать, это я.
– Как чего? Информация, – Махров сел, подвинув одного из парнишек. Тот завалился в снег и стал блевать. Быррр. Я отошла в сторонку.
– Ну опять, – сказал все тот же, по всей видимости, главарь шпаны, – уберите вы этого засранца.
Да, в каждом предложении количество матерных слов едва ли не превышало количество печатных, но мне лень их вставлять. Правда (N.B. на полях - прим.автора.) когда буду делать репортаж, может и надо вставить огромное количество многоточий?
– Чего за информация? – устало спросил вожак стаи.
– Ты же сам говорил, что у тебя есть информация, кто на самом деле стоит за беспорядками...
– Капитал! – выдал до этого времени молчащий парень в шапке, натянутой почти на глаза. Я вздрогнула, настолько дико это прозвучало. – Капитал и только он! Развалили страну, падлыыыы, – вещал новоявленный революционер. – Продали Россию жидам.
– Постойте, вроде же виноваты кавказцы... говорят... – влезла я, Махров пихнул меня изо всех сил локтем в коленку.
– Ну и что? А жиды ее по частям продают черным!
Хорошо, что было темно, и никто не видел, что я тоже, гм, не совсем русская. Хотя я и на чистокровную грузинку мало похожа, но кто знает, что могли подумать эти люмпены.
– А чисто конкретнее? Нам бы материальчик, мы бы заплатили, – продолжал Махров.
«Ну что он за дурак? – думала я о Витьке, ежась от холода. – Ну с кем он связался? Сидит шпана, ведет бредовые разговоры. Сейчас налакаются до полусмерти и пойдут они лупить любого, кто под руку подвернется... Что они могут знать?»
– Хорошо... – сказал вожак. – Приходите сегодня сюда же, как стемнеет. Часам к десяти, может я вас и отведу.
Махров потер руки.
Мы вернулись в гостиницу. Идея принять душ воплощения в жизнь не получила: не было воды, никакой. Чай в буфете был отвратный. Я устала, мне хотелось домой и только упрямство удерживало меня на месте, хотя иногда просыпающийся разум нашептывал, что ничего интересного здесь не будет. Уже не будет. Все интересное произошло в самые первые дни и, как ни странно, сейчас я не жалею, что этого не видела. Новости в эфире и они же в реальной жизни выглядят по-разному.
Понедельник. День.
Я сидела в своем номере, пытаясь читать Джойса, за окном валил снег. Где-то кто-то кричал, где-то били стекла. Мародеры, еще более мерзкие, чем те, кто устраивает бойню. Гаденькие людишки с бегающими глазками, которые умудряются, прикрываясь лозунгами и красивыми словами, не только остаться в стороне от событий, но еще и нагреть на них ручки. Мы видели одного такого, бегущего с детской коляской, в которую было набито без разбору все, что можно, вплоть до женских колготок в скользких целлофановых пакетах, которые то и дело вываливались из кучи тряпья и прочей фигни на снег. Тогда толстячок, толкавший эту коляску, воровато оглядывался, подбирал очередной целлофановый пакетик, кидал его обратно в коляску, и, облизав пухлые губы, спешил дальше. Мерзость!
Опять я отвлеклась!
Я не собиралась никуда идти, думала уехать в воскресенье, а в понедельник уволиться. Наверное, это стресс был: в тот момент мне казалось, что бесполезнее профессии журналиста нет ничего. В номере было холодно, я сидела так же, как сижу сейчас, поджав под себя ноги, сгорбившись. Только тогда я читала, а сейчас – пишу. В девять раздался стук в дверь. Махров, как конь перебирая ногами от нетерпения, спросил:
– Ну, ты идешь?
– Куда?
– Как куда? Я только из-за неразделенной, но все еще живой любви к тебе предлагаю такую сенсацию, а ты спрашиваешь – куда.
– Махров, окстись, какая сенсация? Чего эти малыши могут знать?
– Один из этих малышей, если тебе интересно, сынок одной из шишек города.
– О, ну это все меняет!
– Ты идешь? – Махров решил надуться.
– Иду, – я оделась, взяла телефон и фотоаппарат и вышла. Почему бы и не попробовать? «Ну в крайнем случае, – думала я, – просто зря прогуляюсь туда-обратно».