– Мне Лиля рассказывала.
– Да? Но слышать – одно, а видеть – другое. Ешь, – Тамара вернулась к плите, Дима, немного оживившись, уничтожал вкусные, сочные оладьи. Потихоньку тонкой, едва заметной струйкой покидала сердце паника. Тревога останется, не сможет он изгнать ее полностью, но надежда уже отвоевала себе место. Сейчас, глядя на вьюгу за окном, Дима верил безоговорочно, что Лиля вернется сюда. Не может не вернуться в этот дом. Не может не вернуться, когда ее любят и ждут. Так любят и так ждут.
– Тамара, спасибо, – он отодвинул от себя пустую тарелку...
– Я сейчас еще подложу...
– Я не только за оладьи.
– Я знаю, – она повернулась и лукаво улыбнулась, а через минуту присоединилась к Диме. Между ними на столе стояла тарелка, с которой они неторопливо брали оладьи.
– Мне иногда кажется, да что кажется, я уверен, что ваше поколение сильнее, выносливее нашего…
– Мне тоже так кажется, – согласилась Тамара. – Но не знаю, хорошо это или плохо.
– Но почему?
– Условия жизни. Нам столько пришлось перенести, слабые просто не выживали. А вы теперь живете, как цветы в оранжерее. И не подумай, я не упрекаю, тут ничего не поделаешь. Мы все мечтали, что наши дети будут жить именно так, но никто не думал, что надо как-то учить их противостоять несчастьям.
– Я как раз об этом же думал, когда в Москву летел. И именно такими словами: мы все почти тепличные растения. В широком смысле. Нет, конечно, кто-то живет плохо, бедно, но... общий фон.
– Да, общий фон… – Тамара закурила. – Кури, сейчас никто не будет нас гонять.
– Я не знал, что ты куришь.
– Не курю, когда все нормально. Но иногда позволяю себе по пол сигаретки. Удовольствия больше, чем когда смолишь по две пачки. Проверено. Вот, между прочим – другая сторона медали. Мы жили тяжелее, но мы умели больше удовольствия получать от жизни. А сейчас? Депрессии, люди жизнь самоубийством кончают чуть ли не массово. Хандра повсеместная. Почему, как думаешь?
– Думаю, что у нас слегка завышены требования к жизни, – Дима сделал торопливую затяжку, Тамара хмыкнула и многозначительно указала на него сигаретой.
– Вот-вот! Всем все надо – самое лучшее и немедленно. Еще, еще, еще. Не успел получить одно, как уже выпустили что-то другое – более модное, более новое, более современное. Догнать, обогнать, обскакать. Ты вот, даже куришь, словно за тобой бегут.
– Это нервы, – буркнул Дима.
– Это оправдание. Знаешь, я с такой ностальгией иногда вспоминаю старые праздники. С какой радостью мы готовили на стол, чтобы было вкусно, одевались – наряжались, сидели чинно, потом пели… И столько радости нам приносили эти праздники! А ведь вроде – ну ничего особенного… Знаешь, почему? Потому что жизнь был такая тяжелая, что на ее фоне любая мелочь приобретала особый смысл и блеск. Мы мечтали... Ох, что-то я становлюсь сентиментальной, – Тамара загасила выкуренную наполовину сигарету. – А сейчас и праздников-то нет, зато экстрим расцветает... Всегда человеку хочется чего-то особенного, да?
– Лично мне экстрима хватает и в жизни. Что брат, что невеста... – он удивился, что смог пошутить, что сердце болезненно не сжалось при воспоминании о Лиле. – Тамар, ты волшебница?
– Есть немного. Так, а теперь ты мне поможешь, а то все бегают по делам, а мне, бедной старухе, помочь некому. И вот что, – она остановилась в дверях, – возможно, Лилино исчезновение это урок для тебя. Ты умеешь верить?
– Умею верить? – переспросил сбитый с толку Дима. – Не знаю. Странный вопрос. Обычно спрашивают, веришь или нет.
– А ты подумай. Верить можно научиться. Просто надо захотеть. Захотеть как следует.
– Мой брат говорит, что мы недоверки и нас поздно переделывать...
– Много он понимает! Никогда не бывает слишком поздно узнать о себе что-то новое и чему-то научиться… Пойдем.
Тамара попросила Димку достать с антресолей какие-то вещи, лежащие, как обычно, в самом дальнем углу. Разговоры, само собой, в таких условиях исключались, но Дима не успел об этом пожалеть: через пять минут он был весь в пыли, через полчаса устал, как грузчик.