– Тамара, дай перевести дух, – взмолился он.
– Ну, давай еще чайку или кофе? – довольно кивнула Тамара.
– Признайся, ты специально? – Димка только вылез из душа и усиленно тер голову полотенцем.
– Нет лучше лекарства от душевных ран, чем физический и предпочтительно тяжелый труд.
– Может, тогда устроим маленький ремонт? Или мебель переставим? – Дима плюхнулся на диван, вздохнул блаженно и вытянул ноги.
– Оставим для следующего раза. Вот тебе кофе для поднятия жизненного тонуса и езжай-ка на работу.
– Не хочу, – прихлебывая кофе, ответил Дима.
– Так ты что, собираешься сидеть тут, ничего не делая? Ах, прости, ты собираешься страдать? – Тамара смотрела на Диму, скрестив руки на груди.
– Выгоняешь... – сказал он вместо ответа.
– Выгоняю. У меня дела есть кое-какие, это во-первых. Во-вторых, толку от твоего сидения никакого, а на работе, я так почему-то думаю, тебя ждут. В-третьих, как думаешь, что на тему страданий скажет Лиля?
– Ты бьешь по больному, – допивая кофе и с сожалением разглядывая кофейную гущу на дне чашки, заметил Дима.
– Если хочешь, – Тамара подошла к нему, подлила из джезвы кофе, – приезжай, ночуй у нас.
– Можно? – одна мысль о возвращении в свою пустую квартиру погружала в темную тоску.
– Конечно можно! – Тамара положила руку ему на плечо. – И я могу обидеться на такие вопросы!
– Спасибо, – сказал он сдавленно. – Я пойду, ты звони, если... если будут новости.
Димка стоял у лифта, когда Тамара окликнула его:
– Дим, ты просто верь. Хорошо? Верь вопреки всему. Это трудно, но у тебя получится.
– Я буду стараться, – пообещал он.
На протяжении всего рабочего дня, как только подкатывала тоска или становилось невыносимо решать ерундовые, как он теперь думал, вопросы, Дима вспоминал слова Тамары и приговаривал: «Все будет хорошо. Она вернется. Она обязательно вернется. Все будет хорошо». Вечером он ушел с работы рано и помчался домой. Домой к Лильке. Дверь открыла Лилина сестра, обрадовано завизжала (Дима подозревал, что Тина в него тайно влюблена).
– Как хорошо, что ты приехал! А мы все лепим хинкали. Присоединяйся!
Дима быстро вымыл руки и втиснулся на кухню. На девяти квадратных метрах расположилось около десяти человек. Диму тепло поприветствовали, затолкали в закуток между столом и буфетом, вручили фарш и кружочки теста.
– Вы это зря, – попытался сопротивляться он, уже зная – бесполезно, – я испорчу все! Я не умею!
– Научим, – прогремел Георгий, дядя Лили.
– Не хочешь – заставим, – влезла Тина.
Дима, получив от Тины указания, стал старательно лепить огромный пельмень. Он украдкой посматривал на всех, собравшихся на кухне. От него не укрылось, что все веселье, которое они старательно демонстрировали, было по большей части наносным, но эта неискренность почему-то не раздражала. Она была вынужденной. Каждый, даже Лилина мать, с синими тенями под глазами и с то и дело спадающей, как маска, улыбкой, старались держаться, не унывать, и своим бодрым видом поддерживать близких. Это было удивительно трогательно, и Димка устыдился: если они держатся так, то и он должен.
Юлия запела, ее голос подрагивал, к ней тут же присоединилась Тина. Дима не знал эту песню, а точнее романс, тягучий, грустный, с надрывом... Романс кончился, и стало неприятно тихо.
– А давайте: «Пусть бегут неуклюже…»? – подпрыгивала на месте Тина (она никак не могла дотянуться до следующего лоскутка теста).
– Давайте, – Тамара передала ей тесто и запела первой.
Поздно вечером, когда все угомонились, Дима пришел на кухню. Сидеть в одиночестве в комнате Лили, видеть ее вещи, чувствовать ее запах, почти что ощущать ее присутствие было невыносимо тяжело.
– Наверное, зря я остался.
На кухне сидела Тамара, курила, задумчиво глядя на луну.
– Свет не зажигай, – тихо попросила она.
– У вас потрясающая семья...
– Да, потрясающая, – Тамара загасила сигарету. – Тяжело?
– Очень. И я не знаю, как у вас всех получается так держаться.