– До завтра? Я заеду, часов в десять, если не передумала идти на работу.
– Что ты! Не передумала.
– До завтра, – он наклонился и поцеловал ее в щеку.
– До завтра...
Он уже спускался, когда она перегнулась через перила, позвала:
– Андрей! – и бросилась за ним, вниз.
– Что? – оглянулся он.
– Вот, ты шарф забыл, – поднялась на цыпочки, стала заматывать его шею, как утром заматывал ей он.
Повязала, поправила и застыла, ее ладони так и лежали на его груди. И он не выдержал, положил поверх ее ладоней свои, сжал, отстранено заметив, что не может сделать даже вдоха, наклонился к ней и поцеловал.
Они стояли и целовались, как школьники, как будто это впервые, и этот восторг тоже первый, такой новый, пугающий – «Вот как это бывает!» Ну откуда он у взрослых людей? Откуда головокружение и дрожь в коленях, если ты всегда считала, что это досужая выдумка авторов любовных романов. Что это? Простая химическая реакция? Что с чем в такие моменты вступает во взаимодействие? Что так накрепко спаивает, не разорвать? Что заставляет, даже после того, как он уехал, чувствовать все тот же трепет от одного воспоминания – не поцелуя, а пред-поцелуя – его дыхания на губах? Почему хочется побежать за ним, вернуть его?
Что это, если не любовь?
***
Андрей сидел на кухне, пил остывший кофе...
Ему бы радоваться, а он не мог. Привычка что ли, во всем видеть что-то плохое, выискивать скрытый смысл, заглядывать в будущее только для того, чтобы уверить себя – ничего хорошего впереди не будет.
Он помнил Катины глаза, просящие: сделай шаг, сам. Помнил ее губы, податливые, нежные. Помнил, как она пожимала его руку и шептала: «До завтра». Не так давно он и мечтать не мог об этом, тогда почему на сердце так тяжело? Вот если бы заставить замолчать голос рассудка, но нет, не получится.
Возможно, ей наплевать на его подпорченную физиономию, возможно, она искренна в своих стремлениях и ей кажется – всего лишь кажется – что он ей нравится. Она может сама не знать, что просто пытается выбить клин клином. Такое старое проверенное средство, которое редко подводит. Как любят этот сюжет авторы книг и сценариев! Но почти всегда за кадром остается тот момент, когда клин становится ненужным и выкидывается на помойку... Андрей видел свое будущее очень четко: он защитит Катерину от Фила, благо, сделано для этого немало: еще немного, и Филу хватит забот без Кати. А Катя... Катерина будет благодарна своему спасителю, от всего сердца и, стремясь забыть Фила, сама себя уверит, что это – любовь. Они, возможно, будут счастливы, может месяц, может – чуть дольше, а потом появится кто-то другой, не имеющий к этой истории никакого отношения, и тогда Катя, будучи девушкой порядочной, начнет борьбу с собой. Пройдет еще немного времени, и она не заметит, как начнет обманывать – сперва себя, потом его. И кончится это разрывом. Неминуемым разрывом.
Андрей встал, вытащил из бара бутылку виски, посмотрел на нее с тоской, налил полстакана. «Ваше здоровье», – пробормотал своему неясному отражению в мутном стекле кухонных дверей, выпил залпом. Ватная тяжесть в голове ушла, мысли прекратили бег по кругу.
– Черт с ним, с будущим...
Возможно, несколько дней счастья стоят последующих месяцев тоски. Возможно. У него будет шанс проверить, потому что даже зная, что его ждет, он не хочет отказываться от нее и не будет.
Андрей включил компьютер, вытащил из кармана пиджака флеш-карту. На флешке, хранившей тонны информации, была масса интересного об «Альфа Моторс»...
Сбежав из дома родителей в воскресенье, Андрей позвонил Синельникову и спросил, не уделит ли Федор Геннадьевич ему несколько минут. Синельников помолчал, потом дал добро. Они договорились встретиться ближе к вечеру. Время до назначенного часа Андрей провел за работой, не раз и не два поблагодарив Бога, что последние полгода отдавал себя работе целиком и полностью, и теперь, наверное, никто лучше него не разбирался ни в юридических, ни в экономических вопросах «Пирамиды», причем не только в текущих. Не зря Андрей лазил и по старым документам, он сумел найти несколько зацепок.
– Я слушаю вас, Андрей Олегович, – были первые после приветствия слова Синельникова. – Что на этот раз?