Пластырь найти оказалось непросто, и он перетянул ладонь полотенцем. Проклиная жизнь, заглянул в холодильник – там, аккуратно упакованные, стояли судочки из ресторана. Скривился, достал минералку и сидя один, в пустой квартире, пил маленькими глотками издевательски весело пузырящуюся жидкость.
Анестезирующее действие алкоголя кончалось как-то подозрительно быстро. Фил вернулся в комнату, пролез через завалы, поднял бутылку, из которой уже вытекло изрядное количество алкоголя, и, бережно прижимая ее к себе, вернулся на кухню. Он пил до утра. За водкой пришел черед текилы, потом коньяка, имеющегося в достатке. Фил уснул утром, сидя на стуле, опустив голову на стол. Пробуждение было не из легких – виски ныли, тело ломило. Впрочем, пара таблеток да холодный душ привели его в относительный порядок, но сесть за руль он побоялся, вызвал такси и, бросив «Вайпер» под окнами, поехал на работу.
Воскресенье – самый важный день в любом салоне, торгующем автомобилями в розницу: продаж в два, а то и в три раза больше, чем в будни, а потому «Альфа» привычно гудела, по коридорам бегали миленькие девочки-диспетчеры, сновали менеджеры... Фил, по дороге успев обругать добрую половину подчиненных, ворвался в свой кабинет, вызвал секретаршу, потребовал с нее отчет о работе за неделю. Она заблеяла, что для подготовки надо время, что к завтрашнему дню он, как обычно, будет готов, что к вечеру данные все равно изменятся… Развалившись в кресле, он рассматривал свою серенькую помощницу, но представлял на ее месте Катю. Где она сейчас, что делает. Отослал секретаршу взмахом руки. В принципе, отчет ему был нужен скорее для порядка, для того, чтобы не расслаблялись...
Просидев на работе пару часов, почувствовал только головную боль, словно тупой гвоздь размеренно заколачивали в правый висок.
– Надо развеяться, – провозгласил Фил.
Надо развеяться, надо забыть, надо начать сначала, а точнее с того дня, когда его угораздило познакомиться с Катей. Надо сделать вид, что этого отрезка его жизни попросту не было. Надо вычеркнуть. Но ведь не получится! Потому что – было, потому что пока он не отомстит, не успокоится. Тогда, значит, надо успокоиться, помня. Снова стать расчетливым циником, а не разболтанным идиотом-романтиком, спокойно взвесить все возможности, выждать и ударить. Ударить так, чтобы она на всю свою жизнь запомнила, чтобы поняла, как может быть больно. А лучше всего – вернуть, заставить приползти, заставить умолять его, а после этого оттолкнуть и уже потом – забыть.
Он долго кружил по Москве, решая, в какой клуб заглянуть, какой способ убийства времени выбрать, а пока решал, как-то сам собой оказался во дворе Катиного дома. Остановился, закурил. Он не делал попыток ей позвонить, не пытался высчитывать, какие окна ее. Сидел, курил, рассматривал кружащихся на карусели детишек, завидовал их искристому смеху. Не прятался, не таился – с работы уехал на служебном неприметном сером Шевроле, коих в Москве развелось огромное множество.
Кончились сигареты, и он уже собрался уезжать, тем более, смысла сидеть в машине, ждать неизвестно чего, не было никакого, когда увидел идущую через двор Катерину. Увидел ее силуэт в зеркале заднего вида, развернулся, стал всматриваться в сумерки. Она не шла – плыла. Изменившаяся, даже походка, несмотря на гололед, танцующая. Идет, размахивает сумочкой, то и дело задирает подбородок, вздыхает, раскидывает руки, словно хочет обнять весь мир. Она прошла мимо его машины, в сантиметрах от него, не заметив, не почувствовав его взгляда, а он так и остался сидеть, словно пригвожденный к месту. Он бы мог выйти, схватить ее за руки, мог бы неожиданно грозной тенью вырасти на ее дороге, но не стал. Только сидел и смотрел, жадно впитывая за те секунды, когда была рядом, выражение ее лица – новое, незнакомое. Умиротворение, радость, счастье – вот что видел он. Было в ней в этот миг что-то такое светлое, такое удивительно притягательное, и было очевидно, что только что, совсем недавно, она нежилась в объятиях любовника. Фил с горечью подумал, что ни разу она не выглядела так с ним. Она смеялась, она смотрела на него с обожанием, она плакала, она извивалась в его руках от наслаждения, но этого тихого, драгоценного, тщательно сберегаемого теплого счастья в их жизни не было...
Он завел машину, дал задний ход и уехал.
Стало неожиданно легко, словно после истерики. Именно этой пустоты он и добивался, напиваясь вчера до бесчувствия, но почувствовал ее только сейчас, увидев, что Катя счастлива. Счастлива без него.