– Хорошо, – он лег на спину, она рядом – на его плече.
– Почему ты не спишь?
– С мамой разговаривали.
– Обо мне? Я ей не понравилась совсем, – Катя вздохнула. – Она такая у тебя красивая, такая утонченная! Просто идеал! Смотришь на нее и думаешь, что вот женщина, которая все и всегда делает правильно.
– Нет, мы так, о жизни болтали, – Андрей покрепче обнял свернувшуюся рядом Катерину. – Мама – не идеал. Таких, не ошибающихся, не бывает. Мама… она человек непростой. Она упряма, она, как тебе сказать… если она вбила себе что-то в голову, если решила, что должно быть так, а не иначе, ей очень трудно поверить, что может быть не по её. И если мир вдруг перестает соответствовать картинке, которую она себе нарисовала, мама очень расстраивается, переживает и пытается активно бороться с несовершенством мира. Знаешь, если бы в больнице она так не переживала за меня, мне, возможно, было бы легче. Я её не виню… ты не спишь еще?
– Нет, что ты, мне очень интересно!
– Так вот, я сначала спокойно отнесся к этому всем: ну взрыв, ну шрамы, ну рожа перекошена – ну и что? Как-то даже с юмором все это воспринимал: болело не так сильно, как в первые дни, и мне казалось, что все эти неприятности пережить можно. А мама крепилась. Она так старательно скрывала свои чувства, свою тревогу за меня, свой страх… так старательно, что у нее ничего не получалось. Я не показывал виду, что знаю, как она рыдает за стеной палаты. Я притворялся, что не замечаю, как она постарела. А в какой-то момент мне стало жутко: значит, все ужасно, раз мать меня чуть ли не хоронит… И когда я увидел себя впервые… Я как-то уже был настроен, что все кошмарно. Ну а дальше все только ухудшалось. Так что мама хочет быть идеальной, и чтобы сын был идеальным, но что-то не получается.
– А папа? – спросила Катя тихо.
– Отец тоже сдал. Да и вообще – все вокруг так рьяно убеждали, что все у меня отлично, так стремились убедить, что я перестал всем им верить. Только Димка – единственный вел себя со мной нормально, а другие: «Все просто замечательно, Андрей! И с таким живут! Главное – ты живой!» Мне приходилось делать вид, что все хорошо, а в действительности… Я видел улыбки – думал, что надо мной насмехаются. Кто-то шептался – я думал, что обсуждают мои шрамы, кто-то посмотрел в мою сторону – значит смотрит с брезгливостью. Паранойя?
– Я тебя понимаю. Но у меня что-то подобное было в далеком детстве… Тогда кажется, что даже маленький прыщик – конец света.
– В детстве это простительно, но я-то уже не мальчик был.
– А сейчас? – спросила Катя, села, закуталась в одеяло.
– Сейчас? В один прекрасный момент рядом появилась та, мнение которой мне было важнее всего на свете, а все остальное потеряло важность. И, как по волшебству, оказалось, что людям наплевать на мои увечья. Их, как ни странно, заботят они сами, а не я – Андрей Гринев. И, Катюш, это просто здорово, но тем не менее…
– Когда ты так говоришь, мне страшно. Я не люблю всяких «но».
– Я собираюсь сделать операцию.
– Зачем? – она так искренне удивилась.
– Я давно решил. Тогда – надеялся, что у меня будет шанс тебе понравиться…
– А теперь? Теперь ты же знаешь… Если из-за меня, то не надо! Или ты тоже хочешь, чтобы все было идеально?
– Идеальным мое лицо никогда уже не будет, но и таким страшным быть перестанет.
– Андрюш, – она склонилась над ним, одеяло сползло с плеч, – не надо! Ну зачем? Зачем?
– Я не хочу, чтобы ты пыталась меня оградить от неприятных моментов. Я же понимаю… Все равно это будет мешать, а я не хочу чтобы нам хоть что-то мешало.
Катя прижалась к его груди.
– Мне тебя не переубедить?
– Вряд ли…
– А риск?
– Какой?
– Это же операция!
– Ерунда! Ну какой там риск? Я совершенно здоров, если не считать руки и лица.
– А можно…
– Что?
– Можно я буду рядом с тобой? В больнице?
– Там прекрасный квалифицированный персонал, за мной будут ухаживать на высшем уровне! Зачем тебе смотреть на все это? Это неприятно, поверь мне…
– Пусть они ухаживают, если ты так хочешь, – она поцеловала его в подбородок, – а я просто буду рядом…