Он не стал накидываться на нее сразу, как только захлопнулась дверь, чего Алина втайне опасалась. Сидел за стойкой, пил маленькими глотками крепкий обжигающий кофе и смотрел на нее так пристально, что Алина, как и в галерее у Варвары, засмущалась. Несмотря на то, что на ней было скромное платье, она чувствовала себя не просто голой, а выставленной голышом на обозрение перед многочисленной публикой. Она покраснела от смущения, но вместе с тем ей хотелось, чтобы он и дальше смотрел на нее так. Алина отвела глаза, взяв двумя руками чашку с мятным чаем, стала пить медленно, чтобы не было необходимости что-то говорить.
«Он же мне противен, – думала она, – когда он целовал мне руку, когда он обнимал меня в лифте, мне хотелось срочно оказаться в душе и отмыться, меня же трясло от брезгливости и при этом… меня к нему тянет. Я сошла с ума. У меня уже какое-то раздвоение…»
Она впервые испытывала к мужчине подобные чувства: смесь желания и брезгливости, и последнее только отчего-то усиливало первое. Она боялась, что он сейчас поставит чашку, обойдет стол и прижмется своими мерзкими губами к ее шее, и ждала этого, дрожа от нетерпения.
«Это от воздержания. Это гормоны. Это не я. Я не виновата», – пыталась справиться с собой Алина. Но тело, неподвластное разуму, требовало, жаждало ласк, и воображение рисовало жуткие, развратные, похотливые картины в которых не было ничего романтичного.
Константин не торопился. Он отставил чашку и завел разговор – начал с обсуждения семьи Гриневых, как-то незаметно перешел на живопись и постепенно – Алина даже не заметила как, он стал рассказывать сам и расспрашивать ее про сны. Невинная, казалось, тема, но чем дальше они говорили, тем более скользких вопросов касались, тем бесстыднее становилась Алина. Ей кружила голову собственная откровенность. Она, сидящая в скромной позе на прибранной кухне шикарной, стильной квартиры, говорила о сексе, как последняя потаскушка, и ей это нравилось. От сдерживаемого желания у нее заныл низ живота, ей с каждой минутой становилось все труднее дышать и говорить. Костя же молчал – он невзначай завладел ее рукой и опять, как когда-то в галерее, выводил на ее ладони узоры….
Алина замолчала, больше не в силах терпеть и не зная – что делать: то ли гнать своего персонального дьявола в преисподнюю, то ли встать и, скинув свой серый наряд, предложить себя.
Она молчала, а он сидел и ухмылялся, и она не выдержала, подошла к нему и замахнулась, чтобы дать пощечину, но он легко, словно ждал, поймал ее руку, заломил за спину и опрокинул животом на стол, задрал юбку. Алина сопротивлялась, но больше для оправдания собственного вожделения…
Она думала, что удовольствие обрушится на нее водопадом – такой силы было желание, но поначалу испытала боль и… разочарование. Попыталась выкрутиться, зашипела рассерженной кошкой, но Костя рассмеялся, поставил руки по бокам от нее, нагнулся:
– Да ты просто тигрица… Богиня… я сразу понял. Увидел… за твоей… холодной… красотой прячется… такая страстность… ее только высвободить, ей… надо дать свободу… Диана, богиня… Диана.
– Заткнись! Ненавижу! – шипела Алина и в этот момент она действительно ненавидела его, но чем грязнее она ругалась, тем сильнее было возбуждение, и оргазм, впервые в жизни невыносимой силы, сотряс ее тело, когда она кричала во все горло: ненавижу!
– Я знаю, о чем ты думаешь, – тихо прошептал Костя, вырывая ее из воспоминаний.
– Не смей меня трогать! – отчеканила Алина, зло глянув на него.
Они подъезжали к ее дому, и Алина уверяла себя, что она сейчас же прогонит этого красивого, мерзкого, гадкого человека.
– Я все же зайду, – он помог ей выбраться из машины. Алина набрала воздух в легкие и пристально глядя ему в глаза, ответила:
– Да…
***
Лора вернулась в холл, но Олега там не обнаружила, удивилась, покрутила головой – вроде бы где-то слышны голоса. Она прошла какой-то закоулок и оказалась около приоткрытой двери, ведущей неизвестно куда.
– …ты прости, что раньше не сказал… Андрей очень просил. Обещал, что объяснит тебе сам, но теперь, раз так сложилось… – говорил Синельников.
Лора остановилась, не дойдя нескольких шагов до двери.