– И это все, что она хотела? Ты, конечно же, дал?
– Конечно же, дал… – Андрей потянулся и сел рядом с Лорой. Ее рука скользнула еще раз по его шевелюре, привычно поправила воротник рубашки. – И это все, чего она хотела. – Про приглашение на ужин он не вспомнил. – Теперь твоя очередь.
– Моя? – Лора рассмеялась. – Хорошо. Она звонила «поболтать».
– Разведка боем, – переиначил Андрей.
– Возможно… Андрей, ты знаешь, я никогда не была в восторге от Алины…
– Еще не родилась та девушка, от которой ты, хотя бы гипотетически, могла быть в восторге, – заметил Андрей.
– Нахал! – Она отвесила сыну шутливый подзатыльник. – Мало того, что несешь ересь, так еще и перебиваешь. Повторяю, я не в восторге от Алины, но она красива, умна, а то, что ошиблась и чувствует себя достаточно виноватой, так для взаимоотношений это только лучше. Перестанет вести себя, как особа царской крови.
– Ты серьезно предлагаешь мне вернуться к Алине? – уточнил Андрей голосом, полным нарочитого ужаса. – После всего…
– Мы все ошибаемся, Андрюш… И я не предлагаю вам… тебе жить с нею. Но почему бы вам не поужинать вместе? Не выбраться куда-нибудь в театр…
– Лучше в цирк. Я там буду органичнее смотреться, – жестко ответил Андрей и тут же пожалел о своих словах: Лора побелела, как полотно и казалось, сейчас расплачется. – Мам, прости! – он повинно склонил голову. – Я дурак…
– Не шути так, не надо…. – она провела руками по лицу – от переносицы к вискам, словно разгоняя морщинки-тревоги. – И раз зашел разговор… Почему ты не сделаешь пластику? Хоть немного, хоть одну операцию.
– Надо, наверное… Ты узнай, – ответил он, а сам подумал о том, что зря. Теперь зря, поздно: Катя уже потеряна.
Лора смотрела на сына и видела, как мрачнеет его лицо, как плотнее сжимаются губы. Он сунул руки в карманы и опустил голову: верный признак тяжелых дум и принятия непростых решений. Сейчас он начнет расхаживать по комнате, что-то насвистывая еле слышно…
Лора встала, положила сыну руку на плечо:
– Я попрошу Иру сделать нам чай. Она что-то там экспериментирует с травами и получается, надо сказать, у нее чудесно. Будешь?
– Да. – Он рассеянно кивнул. Сейчас он хотел побыть один, и Лора, уважая желания сына, тихо вышла из гостиной.
13
Пока Ира заваривала чай, бормоча что-то над пузатым чайником и отмеряя специальной ложечкой очередную порцию «сена», Лора пыталась вспомнить, с чего ее так затянули воспоминания? Уже давно она так кропотливо не разбирала свою жизнь. Виной тому – вернувшаяся тревога. И снова саднила неприятная мысль о том, что все случившееся с Андреем только первое действие разыгрываемой драмы, а затишье, длящееся чуть дольше полугода – антракт перед второй, кульминационной частью. Это ощущение не имело никаких логических предпосылок, но было таким сильным, обжигающим, что игнорировать его было невозможно. Пытаясь как-то оградиться от предчувствий, Лора снова и снова вспоминала и анализировала дни до трагедии и после, те дни, которые она провела в больнице. И каждый раз напоминала себе, что не было у нее тогда предчувствий. Обычная тревога за сыновей – за Андрея чуть больше, за Димку – чуть меньше. Обычный день. Сердце не сжимало, птицы в окна не бились, не было ни одного намека, что пройдет несколько часов, и она в полной мере ощутит, что такое материнское горе.
Да, потом, сидя у кровати забинтованного, еле дышащего сына, она будет доказывать себе, что ей повезло – он жив. Да, она будет каждый день уверять себя в том, что она сильная и выдержит, не сдастся. Но все правильные слова, которыми она будет поддерживать себя и других, которые она будет выслушивать от родных и знакомых, так и останутся только словами, потому что и душу и разум затопит боль, настолько сильная, что все остальные мысли, эмоции и чувства потонут в ней.
Удивительно, но тогда, в больнице, она была уверена: пройдут годы, но она не сможет забыть ни этих стен, ни лиц врачей и пациентов, ни мельчайших подробностей монотонных страшных дней в ожидании новостей о результатах анализов, о состоянии Андрея. Но прошло что-то около месяца, и она уже не могла вспомнить даже имени лечащего врача. Разум вымарывал все неприятное, болезненное, но все же, иногда, одно слово, запах, звук, какая-то мелочь внезапно оживляло подзабытые чувства. Лору словно окунали в гнилостную тину больничной жизни. Воспоминания оживали эмоциями, и они были опять – свежи и невероятно сильны, до боли, до спазмов в горле…
Совсем недавно она зашла в церковь поставить за всех своих свечки, заказать молебен и… чуть не упала, оглушенная нахлынувшим потоком воспоминаний, пахнувших ладаном и елеем. Как воочию она видела себя в любимой шубке из стриженой норки, медового цвета, невероятно нежной и уютной, длинной и мягкой. И вот в этой шубке она стояла на коленях на грязном затоптанном полу в часовне больницы и рыдала, временами оседая на пятки и опираясь рукой о холодный мрамор пола. Она рыдала, молясь. Ее молитвы были путаны и иногда противоречивы, но они были искренни и рвались из самого сердца. Как сейчас, Лора помнила, что она просила у Господа терпения и силы, обещала не роптать на судьбу, со смирением принять свой крест, а через секунду, взвывая, горячо шептала, что готова отдать по капле всю свою кровь, мучиться ото всех известных болезней и никогда не быть счастливой, что готова на любые муки и лишения, на любые пытки и истязания, на все, только бы Андрюша был жив и здоров. Прихожане опасливо посматривали в ее сторону, кто-то перешептывался, но ей было все равно: единственное, что она могла, зажимать рот ладонью, чтобы не завыть по-звериному. Потом подошел батюшка, помог ей встать, отвел в сторонку и посадил на узенькую скамью. Поначалу она даже не понимала, что он ей говорит, слова звоном колокола заставляли вибрировать разум, не проникая в душу. Батюшка был терпелив. Молодой, с окладистой бородой, в которой до срока появились серебряные нити, с не по годам мудрыми глазами, он держал ее руку в теплых ладонях и говорил, говорил, говорил, пока она наконец не вынырнула из панического кошмара ожидания будущих лишений и утрат. Он ей обещал, что все будет хорошо, он говорил правильные слова, приводил сотню примеров чудесного исцеления. И она поверила. Успокоилась, извинилась и была спокойна целый день, до следующего утра, когда паника снова затопила разум.