Сколько таких воспоминаний припрятано сейчас на дне души? Сколько раз она выкарабкивалась из ям кошмаров, опираясь только на хрупкую надежду и веру, сколько раз соскальзывала обратно, когда силы слабели. Сколько раз она, забившись в уголок, подальше ото всех, рыдала, разрывая в клочья носовые платки, надеясь хоть так ослабить свою боль, хоть немного, хоть ненадолго...
Она возненавидела больницы и вместе с тем испытывала что-то вроде стокгольмского синдрома, который сама окрестила «больничным». Она так мечтала, как Андрея переведут из реанимации в обычную палату, а когда перевели, обеспокоено расспрашивала врачей о том, хватит ли у здешнего медперсонала навыков и умения оказать помощь, если, не дай Бог, что-то случится. То же самое повторилось при выписке: ей бы радоваться, а она боялась до отупляющей паники, что что-то может произойти, а рядом – ни врача, ни медсестер… Опять нежелание ответственности? Интересно, если к пятидесяти годам не появилось, наверное, и ждать не надо.
Есть же счастливые женщины, – думала Лора, отослав Ирину, и самолично неся поднос с чаем в гостиную, – есть такие безответственные дурочки, за которых всегда все решают: родители, мужья, а потом и подросшие дети. Как легко, наверное, им живется. А есть такие, которые готовы принимать ответственность и имеют для этого возможности: здравый ум и непоколебимое спокойствие. Эти женщины добиваются в жизни всего. Бескомпромиссные умницы: требовательные к себе и другим. А есть такие как она, Лора, когда ума понять, что ты ДОЛЖНА делать то и то, достаточно, а вот желания взять на себя ответственность нет никакого. И ты всю жизнь рвешься в стороны, всю жизнь заставляешь себя, всю жизнь мечтаешь сбросить с себя этот груз, но тянешь и тянешь, потому что должна, потому что есть совесть… Ты не можешь себе позволить выпасть из реальности – никаких сильных препаратов, никакого алкоголя. Должна, должна, должна. Ты должна быть сильной, но ты не хочешь! Совершенно этого не хочешь. А в итоге никаких фантастических результатов и сплошное разочарование в себе и в жизни. И начинать заново – поздно.
– Мам, я тебя расстроил, да? – Андрей смотрел на нахмурившуюся мать, которая сосредоточенно переставляла с подноса на столик чашки, чайник, накрытый специальным колпаком, вазочки с медом и печеньем.
– Нет, Андрюш, это я так… сегодня день такой, потянуло на вселенские обобщения и на воспоминания.
– А я папе позвонил! – Андрей поднес к носу чашку с чаем. – М-м, какой аромат. Что туда Ирка добавляет?
– Молчит, не рассказывает никому. Надеюсь, что ничего из запрещенного, – усмехнулась Лора. – Так что сказал отец?
– Будет, эм, через минут двадцать. Ругает пробки и дороги, – Андрей сделал первый глоток, почмокал. – Надо у Ирины тиснуть немного «гербария». Мне нравится.