Пауза, словно он вспоминает, кто это «я».
– Привет… – и снова тишина.
– Прости, что сегодня так получилось, – интонации все более просительные.
– Ничего, я понимаю, работа!
Несколько слов были сказаны с такой убийственной иронией, что Катя тут же начала чувствовать себя преступницей. Она нервно пожала плечами, тут же вспомнив, что ни её мимику, ни её жесты он не видит.
– Да, работа… обязанности… может, завтра… ты сможешь?
Опять пауза, за время которой пульс участился и к щекам прилила кровь. «Зачем ты напрашиваешься?» – свистящим шепотом в ушах, но Катя отмахнулась от своего второго «я» и вслушивалась в слова Фила, звучащие все с тем же сарказмом:
– Конечно! У меня ведь ни работы, ни обязанностей, правда?
Катя закрыла глаза и подумала, глотая слезы – зачем она ему звонит? Зачем она все это терпит? Во имя чего? Ответ у нее был один, одно оправдание: она его любит.
– Ты позвонишь? – прозвучало жалобно.
Он выдержал паузу, а потом, уже немного другим тоном ответил:
– Конечно, позвоню. Завтра…
– Пока, я люблю тебя…
Последние слова потонули в коротких гудках.
Фил аккуратно нажал кнопку «отбой» и положил телефон на стол. Он смотрел на это чудо техники и думал, в который раз за этот месяц, почему он все еще общается с Катей?
Это было странно и неправильно. Это не имело рациональных посылов, а Фил терпеть не мог иррациональных поступков и мыслей: это вносило сумятицу в жизнь, это делало жизнь некомфортной. Тогда чего ради он все еще забавлялся с ней? Что такое случилось с ним? Появилось мазохистское желание выслушивать от знакомых вопросы, откуда он откопал такое чудо расчудесное? С другой стороны, когда он отвечал: «Да вот, решил заняться дрессировкой на досуге», то испытывал какое-то животное удовлетворение от того, что в этих словах, воспринимаемых большинством как шутка, есть огромная доля истины: он хотел сломать Катю, перековать ее, выдернуть из нее все самое мерзкое, вытащить наружу и увериться, что он прав – и все женщины существа низкие. Правы были предки, называя женщин сосудами греха. И Катя – ничем не лучше других. Или…
Что-то в ней было такое, с чем он не сталкивался раньше, а если и сталкивался, то предпочитал не замечать, не видеть, проходил мимо таких девочек, предпочитая других – тех, чья цена была выше или ниже, но не оставляла сомнений. Товар-деньги-товар. Удобная схема, не требующая от сторон дополнительных усилий: ты мне – свое тело и видимость любви, я тебе – деньги и возможность ужом проскользнуть в «общество».
А Катя? Он все ожидал, что блеснут ее глаза удовольствием, когда выбирал шмотки в одном из самых навороченных бутиков, а она еще, малявка, стала с недовольным лицом уговаривать его не покупать, спрашивать – зачем. Зачем!!! Она не понимала, что в ее нарядах можно только на работу ходить, да и то далеко не на всякую. Для Гринева сойдет, ему уже все равно – хоть пугалом вырядись, но с ним, с Филом, рядом должна быть другая девушка – в шмотках, чьи лейблы орут о достатке спутника. Нет, Катя не понимала. Или прикидывалась? Он стал таскать ее с собой – и все время наблюдал за ней. Он ждал, когда же она перестанет прикидываться тургеневской барышней и наконец-то станет похожа на всех остальных. Ждал, когда же в ее глазах появится жадный блеск, когда она, капризно сжав губы, скажет «хочу…». Вот тогда-то он и был намерен ее бросить. Но Катя, подумать только, откровенно скучала на вечеринках и блеск брильянтов, как и возможность познакомиться с богатыми и знаменитыми, ее не интересовала. Она скучала! Фил не мог понять. Пытался представить себя на ее месте: он бы использовал шанс, работая зубами и локтями, не упустил бы возможность влезть на Олимп и остаться там. Почему же она не делает ни одной попытки стать тут своей? Она же симпатичная, свеженькая, умненькая, а за неделю, его, между прочим, усилиями, стала походить на человека. В смысле – на человека тусовки – безупречная прическа, правильный гардероб, гламурные аксессуары, выверенный стиль. И все же – она была другая, лишняя тут, и это сразу бросалось в глаза: чужая. Большинство ее не замечали или откровенно удивлялись: что она делает тут. А он бесился, злился и ничего не мог поделать – ни с ней, ни с собой. Проходил день, и он или звонил, или заезжал за ней снова...
Прошло чуть больше недели с того самого понедельника, когда он, сам не зная почему, заехал за ней на работу, мало того, поднялся в кабинет, чтобы, положив руку на Катино плечо, бросить на Гринева многозначительный взгляд: «Не тронь, мое». Он не боялся этого урода – куда ему теперь с такой-то рожей, но инстинкт собственника заставил сразу дать понять, кто у этой женщины настоящий хозяин. Зачем?