Дни летели, прошло уже три недели с момента знакомства, а он все еще пробуксовывал на месте – не в состоянии ни бросить ее, ни позволить себе сделать следующий шаг в неизвестность.
Еще несколько дней, и его раздражение достигло апогея. Он ждал привычных реакций, а она вела себя не так, совсем не так. Она уступала ему, он сминал и сгибал ее, но при этом все время его не покидало чувство, что в проигрыше оказывается именно он, что уступки Кати – не ее слабость, а ее сила. Неправильно, нерационально, непривычно. Как бы он ни старался оскорбить ее – конечно не грубо и топорно, а изящно и исподволь, она все равно каким-то образом сохраняла внутренний свет, которым так призывно горели ее глаза. А еще, словно этого непонятного сопротивления–покорности было мало, Фил не мог понять, что не так с ним, как с мужчиной. Непрофессиональные потуги изобразить бурный оргазм, наверное, могли бы убедить кого-то другого, но не его.
В первый раз он не обратил на это внимания, но во второй – уже заметил, потом стал наблюдать – благо, занимались они сексом каждый день. Вот это его взбесило особенно. Опять же, если бы она требовала деньги или подарки, если бы как пиявка впилась в него ради чего-то, он бы понял и даже, наверное, не осудил – просто бы выбросил из своей жизни. Но если ей ничего не надо – тогда зачем? Зачем ей это все? Почему она терпит не лучшее обращение, зачем старается показать, что ей так хорошо с ним, зачем? Любовь?
Да, слова о любви были сказаны – легко им, и стыдливо ею. Для него они не значили ровным счетом ничего – набор звуков, не более. Для нее? Неужели это и есть любовь? И что с ней делать прикажете? Фил не знал, но что-то щекочущее, приятное каждый раз касалось сознания, когда он думал о том, что есть человек, который любит его, несмотря ни на что. Хотелось узнать, а что готова выдержать эта любовь? Есть ли у нее границы, есть ли та грань, за которой ее не станет?
Первое испытание не заставило себя ждать. Чуть меньше недели назад, когда они приехали к нему домой, и Катя была уже наполовину избавлена от одежды, он вдруг подумал, что опять – как и вчера, она начнет ненатурально стонать и изображать страсть. Надо было что-то менять, надо было переломить привычной ход вещей. Фил толкнул Катю на кровать, усмехнулся и, сбрасывая с себя по дороге пиджак, галстук и рубашку, подошел к небольшому бюро и извлек из одного ящика… наручники, обтянутые пушистым розовым искусственным мехом. Крутя их на одном пальце, подошел к Кате, которая сидела на краю кровати, сложив руки на коленях, как примерная ученица.
– Поиграем? – спросил низким голосом, склоняясь над ней, и с торжеством отметил, что в ее глазах появился испуг. Настоящий, непритворный. Она сглотнула, перевела взгляд на наручники. – Оставила одна девчонка. Ей та-ак нравилось, – он подпустил в голос мурлыкающих интонаций, чтобы предложение выглядело заманчивее.
– Я… – она уставилась на него, приоткрыв рот, не в силах сказать ни слова.
– Боишься? Разве я могу тебя обидеть? – спросил и, не дожидаясь ответа, сомкнул один из наручников на ее запястье, повалил Катю на кровать, не давая возможности возразить, и быстро, не теряя ни секунды, приковал к решетчатой спинке кровати. Она вскрикнула. Он еле сдержался, чтобы не засмеяться…
Когда-то эту игрушку приволокла Стеллка, подружка Алины. Она очень надеялась занять место подруги, когда та, неблагодарная дрянь, переметнулась к Гриневу. Стелла была готова на все, но ни ее прелести, ни ее фантазия, ни ее умения не помогали – Фил принимал ее за шлюху, и мнение менять не собирался. В один из вечеров она показала наручники и игриво спросила: «Кто?». На миг он захотел сам оказаться беззащитным и связанным, но тут же представил, что это будет обсуждаться завтра всей тусовкой – у Стеллки язык без костей, и ответил с неприкрытой неприязнью:
– Конечно, ты.
Она протянула руки…
В принципе, ему понравилось. Было неплохо. Совсем недурно – знать, что партнерша полностью в твоей власти, и ты можешь позволить себе все. Но все впечатление портило то, что Стэлла готова была стерпеть все, что угодно отнюдь не бескорыстно. Заикнись он только, и она бы притащила и хлысты с остальными атрибутами, не забыв потребовать за это материальные ценности. Это был театр, пусть и на должном уровне – но всего лишь притворство за деньги.
Но с Катей…
Он стоял над ней и смотрел, как бледнеет ее лицо, и страх заполняет до краев глаза. Он молчал, и это пугало ее еще больше. Она боялась его молчания, его усмешки, его горящих глаз. Она как-то судорожно подтянула к себе коленки, перекрестив лодыжки, и это послужило знаком к началу.