Андрей разозлился, вскочил:
– Это было плохой идеей, я пойду, – сделал шаг в сторону двери, но Алина, вскочив, оказалась перед ним, раскинула руки, загораживая проход:
– Куда же ты? – паника в голосе, – ты только пришел… мы еще не поговорили… толком… ты что, боишься? Чего ты боишься? – шагнула к нему и несмело положила руки на грудь, скользнула ладонями, зарылась пальцами в волосах на затылке и притянула к себе, навстречу влажным, ожидающим его поцелуя, губам.
Андрей схватил Алину за бедра, хотел отпихнуть, но не мог, уже отвечая на поцелуй, мял ее тело, причиняя ей боль, чувствуя, как она морщится от его грубых ласк, надеясь, что она первой оттолкнет его, но Алина вцепилась в его плечи, откинула голову, подставляя для поцелуев шею, плечи, полуобнаженную грудь.
Он глухо застонал, зная уже, что никуда не денется, что не откажется от предложенного подарка и что пожалеет об этом потом. Но потом – это так зыбко и далеко, а сейчас – здесь, рядом, близко – горячая, влажная от желания красивая женщина, и он не может уйти.
Они сделали шаг к дивану, зацепились за торшер, тот с оглушительным звоном повалился и погас. Они не обратили внимания, упали на диван, Андрей задрал на Алине подол, не удивляясь, что оказался прав, и не было под платьем ни намека на белье. Трясясь от возбуждения, расстегнул молнию на джинсах, стискивая зубы и сдерживаясь из последних сил, насадил женщину на себя мощным рывком, уже не раздумывая о том, правильно или неправильно он поступает. Все мысли и эмоции сконцентрировались в дикое животное «хочу». И это «хочу» туманило мозг, не оставляя ни миллиметра на сомнения. Секс – и ничего больше: он не смотрел на нее, не ласкал сам и не ждал ответных ласк. Запрокинув голову, закрыв глаза, рыча, захлебнувшись в подзабытых сладких конвульсиях, он не заботился ни о чем, кроме удовлетворения этого основного, во все времена, инстинкта.
Если бы он посмотрел на Алину, захотел разглядеть ее в неверном заоконном свете, если бы мог увидеть себя и ее со стороны: полураздетые, сжимающие друг друга в судорожных объятиях, шарящие друг по другу руками, словно пытаясь убедиться, что происходящее – правда…
Алина отпустила его плечи, уронила руки безвольно, почти не дышала, стонала гортанно, впитывая по секунде происходящее, не пытаясь думать и обдумывать, глядя на Андрея и не в силах оторвать взгляда от его перекошенного лица. Андрей завыл, зарычал, последним толчком вдавливая Алину в упругие подушки дивана, навалился всем телом, и уже через секунду, дрожащий и ошеломленный, отшатнулся от нее, попытался подняться и не смог. Скатился на ковер, сотрясаясь всем телом, отвернулся.
– Андрей, – позвала она жалобно, стекла на пол, подползла на коленях, обняла и прижалась к спине.
– Зачем, Алина? – глухо спросил он.
– А разве ты не хотел? Разве… это не ты решил?
Он поднялся, пошатываясь, с брезгливостью скинул, стряхнул с себя все еще цепляющуюся за него Алину. Она так и осталась сидеть на ковре – с растекающимся по ногам его семенем, в задранном до живота платье, растрепанная, но светящаяся нелепой, призрачной надеждой.
– Я решил? – он нервно рассмеялся, застегнул брюки, опустился на диван, закрывая лицо ладонями. – Давай не будем искать виноватых, Алин. И, ради Бога не думай, что это что-то значит.
– Не значит? – она обхватила его ноги руками. – Для меня значит! Я не могу без тебя, Андрей. Не могу! Я люблю тебя, я просто слабой была тогда, я не смогла… Но я изменилась, все будет по-другому!
– Ты слабая? – он отцепил ее руки от себя, поднялся, стал отступать, спиной, удерживая ее фигуру, скорчившуюся около дивана, в поле зрения. – Ты сильная, это любовь была слабая, а сейчас, я уверен, ее вообще нет. В какие игры ты играешь, Алин? Что тебе на самом деле надо?
– Ты! Только ты! – всхлипнула она, поднялась, одергивая платье. - Ты! – уже истерично.
Он сморщился:
– Я тебе не верю. Ты же говорила сама, что я должен сделать операцию… Ах, вот в чем дело! – он рассмеялся, прислонился к стене и Алина, воспользовавшись этим, подлетела к нему, встала рядом. – Вот в чем дело! Операция! Меня снова можно будете демонстрировать публике, да?
Она залепила ему пощечину и сама же испугалась, сжала рукой пылающую ладонь:
– Я люблю тебя! – прохрипела, отступая от него.
– Поздно, – он, держась за пылающую щеку, изуродованную, а оттого еще более чувствительную к таким выпадам, рванулся в прихожую. Алина осталась на границе тени гостиной и неяркого света коридора.