– Ты заметил, Дим, что когда смотришь на фотографии, сделанные во время второй мировой войны, то испытываешь жалость, страх, боль, множество чувств, но среди них нет отвращения? – она бросила на него задумчивый взгляд. – Все кадры сделаны с таким уважением к человеку… С состраданием. Я сейчас не о фашистах… А фильм «Обыкновенный фашизм»? Я так плакала, когда посмотрела его впервые. Ну что мне та война? Я даже от бабули отмахивалась, когда она рассказывала, а тут – смотрела и… рыдала. Почему же сейчас мы снимаем так, словно перед нами не люди, а… а мясо? Мы ударились в две крайности – везде или красивость, подменяющая красоту, или пошлость и чернуха, а настоящего – почти нет, крохи. А я хочу научиться снимать так и репортажи такие делать, чтобы в моих героях, в каких бы они ни были ситуациях, все видели прежде всего людей. Сейчас это редкость, и я не хочу, чтобы это пропало совсем.
– Хочешь снимать войну? Несчастья? – он помрачнел, каким-то десятым чувством поняв, что она ответит.
– Хочу! И не только хочу, но и буду снимать не только показы и премьеры, – она вскинула голову, посмотрела на него сердито. – Ты тоже будешь говорить, то это не для женщины? Что мой удел дом и муж, что профессия нужна для развлечения?
– А кто так говорит? – он не хотел отвечать, во рту стало сухо и противно, он сглотнул нервно.
– Вся семья… Ты не представляешь, что значит грузинская семья! А я же младшая! Они за меня боятся! Можно подумать, я прямо завтра собираюсь в Сирию! Нет, об этом я даже не мечтаю – куда там. Но я все равно сниму что-то стоящее и репортаж сделаю такой… чтобы пробирал до костей, чтобы люди задумывались над тем, как они живут! – запальчиво сказал она, упрямо сжимая губы.
Он немного успокоился – не собирается в горячие точки, и хорошо, но на всякий случай перевел разговор на другое, стремительно и умело увел в сторону чего-то несерьезного, а сам, даже потом, гуляя по Невскому, торопясь на поезд и в поезде, пока она спала на его плече, не переставая думал о Лиле, о своем отношении к ней, о них… Для него все в Лиле было странно притягательно. Дима мог бы сказать, что она – его отражение, правда, изрядно преломленное светом, а потому во многом непохожее, превосходящее его. Он искал и находил в ней все те черты, которые хотел бы видеть в себе, но которыми не обладал. Она была личностью, и эта личность – не всегда простая, иногда по-женски капризная, но всегда светлая, очень привлекала Димку. И никогда, ни разу он не думал, что может потерять ее. Он так уверился, что его будущее связано с ней, что даже мысли не допускал, что она, его Лилька, может куда-то деться: полюбить другого или уехать, а тем более… Он только на минуту представил, что ее нет – такой теплой, настоящей, живой и стало так страшно, так беспросветно, что он чуть не завыл. Но вместо этого, сглотнув тугой комок в горле, прижал ее к себе крепче, поцеловал, уткнулся в спутанные на макушке волосы носом и закрыл глаза, пытаясь пропитаться ею насквозь, запомнить этот момент навсегда. Она тут, рядом, с ним…
На следующий день они пошли к Лиле в гости. Она говорила, что дома только прабабка, и Дима настроился на встречу с полуграмотной старухой из горного аула, а дверь открыла… царица Тамара. Прабабку действительно звали Тамара, и гордая посадка головы с идеально уложенными в высокую прическу волосами, царственный взор (по-другому и не скажешь) черных глаз, прямая спина, тонкие кисти, пальцы с безупречным маникюром, унизанные кольцами, усиливали впечатление. Но больше всего Диму впечатлили золотистые босоножки на высоком каблуке, подчеркивающие изящную щиколотку. Одета «бабуля», как Тамару звала Лиля, была в модное элегантное платье с широким лакированным поясом на тонкой талии.
– Это прабабка? – спросил шепотом потрясенный Дима, усаживаясь за ломберный столик, который сегодня играл роль чайного.
– Да, – кивнула Лилька, ставя в огромную хрустальную вазу принесенный Димой букет.
– Ты мне специально не рассказывала! – с легким укором посетовал Дима. – Сколько ей лет? – он заподозрил обман.
– Специально, – со смехом согласилась Лилька, – иначе не было бы такого эффекта, а бабушка любит, когда люди впадают от нее в прострацию. Ей восемьдесят шесть.
– Восемьдесят шесть? – просипел Дима. – Я не верю!
Конечно, морщины на лице и пигментные пятна на руках говорили о том, что эта дама уже далеко не молода, но восемьдесят шесть!
– А что тебя удивляет?