Андрей не заметил того момента, когда какофония мыслей, чувств и ощущений превратилась в стройный хор, в котором не было места ни сомнениям, ни сожалениям. Он бы не заметил, возможно, что и Катины ответные ласки все более чувственны и откровенны, что и она захвачена их любовной игрой, если бы она не застонала гортанно, выгибаясь в его руках, и не прошептала его имя.
Он оцепенел, но она требовательно потянула его к себе, ближе, и он, уже не в силах тянуть невыносимо сладкую прелюдию, вывернулся из джинсов и белья, накрыл ее своим телом и, услышав едва различимое в сбившемся дыхании «да», проник в нее со всей нежностью, на какую был способен.
Кате казалось, ее затягивает в омут, что-то невероятное творилось с телом, по которому от одного легкого прикосновения Андрея бежали сотни искр, плавя нервные окончания. Она отчаянно хваталась за здравый смысл: она же не собиралась, не хотела получать от этого всего удовольствие, она хотела… хотела… наказать себя или доказать себе… а оказалось, что…
…мысли путались, и желание росло, вытесняя стыд и сомнение. В какой-то момент не осталось ничего, кроме ощущения его прикосновений и хотелось еще, больше, много больше, а он был так мучительно нетороплив!
Но, наконец – он тут, он рядом, еще ближе, внутри, заполнил безумную пустоту собой, и все становится не важно. Потоком, упругим, горячим, бурлящим, уносило жалкие остатки мыслей, и она могла только вскрикивать в такт его движению.
Потрясение, восторг, мурашки по телу, звучащая вокруг музыка – и не музыка вовсе, его стоны, тщетное желание уцепиться за край ускользающей мысли: он… с ним… нет… Под веками мелькание огней, которые никак не складывались в картинку, мешались и кружились, обволакивая серебряной паутиной, из которой не уйти… Истома, дыхание сбилось окончательно, голоса… все неважно, неважно, неважно… а потом не взрыв, а провал в черную пустоту, где, оказывается, так хорошо, что нет таких слов, чтобы описать это состояние. Падение-полет? Зависит от точки отсчета…
Обрывки мыслей наплывали из темноты, по мере того, как всполохами еще пульсировало удовольствие: постой… продлить… никогда так… хочу, чтобы всегда… чтобы так… это невозможно.
Но реальность все-таки обрела границы комнаты, наполнилась звуками и сумеречным светом, выросла и вдруг стремительно сузилась до тяжело дышащего рядом мужчины.
Господи, что же я наделала?
26
Господи, что я наделала?
Андрей лежал рядом, уткнувшись лицом в подушку, тяжело дыша. Катя хотела остаться рядом с ним, потянуться по-кошачьи, замурлыкать и потереться щекой о его плечо, шепнуть на ухо что-то нежное. Очень хотела, но... слишком быстро возвращалось сознание, а с ним вместе жгучий стыд за свой поступок.
Что же она наделала!
Сгребла халат, не дыша, выбралась из комнаты, ополоснулась под душем и бросилась в спальню, пожалев, что нет в двери замка. Запрыгнув в кровать, накрылась одеялом с головой, подтянула колени к подбородку и закрыла руками уши. Она никогда не выйдет отсюда. Она не сможет, просто не сможет посмотреть на него утром. Что она натворила, как она осмелилась на такое?
После разговора, после его откровений, она же собиралась лечь спать - ушла в спальню, разделась, забралась в постель, но, вместо того, чтобы уснуть, все вспоминала и вспоминала слова Андрея.
Он ее любит. А она-то думала... и не замечала, ничего не замечала! Теперь многие его поступки и слова приобретали совершенно другой смысл, теперь многое становилось ясно и сразу за многое - стыдно. А она еще собиралась набраться наглости или храбрости и спросить его совета, как наладить отношения с Филом! И сомневаться не приходилось: он дал бы совет, хороший совет, и ни один мускул не дрогнул бы, и ничем бы он себя не выдал. Как же он может так?
Ей было приятно, что и говорить. Ей еще никогда не признавались в любви так, такими словами. Как он сказал? Что она особенная и он бы не хотел, чтобы она была другой? Она не могла вспомнить дословно. Жаль, жаль, что она не сразу поняла – о чем он ей говорит, а когда поняла, была так поражена, что сами фразы не запомнились, только впечатление рухнувшего неба: быть такого не может, не может, и все!
И чай, который он ей принес, и его слова о принце, и то, что он не позволил ей себя поцеловать, все было так странно, так тревожаще.