Он стоял под дверью её подъезда, рядом с мерзко пищащим домофоном, как последний кретин, выдумывая, что скажет ее родителям. Сейчас он впервые пожалел, что наотрез отказывался от такой глупости, как знакомство с родными. Мещанство: круглый стол, пошленькие намеки отца девицы на скорую свадьбу, когда еще и мыслей таких не возникает, пирожки и самогон. Или (и неизвестно, что хуже) интеллектуальные разговоры о Шопенгауэре и Путине, неспешное распивание дрянного, но свято хранимого «для особенных случаев», коньяка. Вариантов развития этого «знакомства» было множество, но все они были примитивно-плебейскими, и Фил совершенно не хотел ни с кем знакомиться, недоумевая, почему, если он встречается с женщиной, то должен каким-то образом учитывать наличие у нее родственников. И вот теперь, если ему откроют ее родители – что он скажет? «Я сплю с вашей дочкой, но вчера вечером она от меня сбежала. Ее дома случайно нет?» Он рассмеялся: нашел о чем думать, тем более никто ему так и не открыл.
Фил посидел еще какое-то время в машине, покурил, шикнул на местную бабульку, недовольную тем, что он поставил машину посреди проезда. Чем дольше он ждал, тем большим идиотом казался сам себе. Уже стали сгущаться сумерки, и тогда он, окончательно озверев от ожидания, от нелепо проведенного дня, завел машину и резко газанул, пугая пешеходов. Сегодня он оседлал винтажный Додж Вайпер. Ярко-красный, как и Ламорджини, такой же агрессивный и юркий. Мотор ревел, асфальт плавился, Фил вжимал акселератор, мечтая, чтобы его остановили менты или чтобы какой-нибудь придурок решил подрезать, но по иронии судьбы он добрался до дома быстро и без единого неприятного момента. Насмешка неба: получи, Фил, все, о чем мечтают… другие, не ты.
Усталый, словно отработал несколько дней без сна и отдыха, он поднялся к себе. Тишина квартиры была осязаемой, шершавой и царапающей. Сбросил ботинки, один юзом проехался почти по всему коридору и остановился у дальней стены. Фил босиком прошел в комнату, упал в кресло, усмехнулся, почувствовав, что ранка на губе снова кровоточит. Так и сидел, слизывая выступающую кровь с губы и запивая коньяком. Кто сказал, что у крови кислый привкус? Ничего подобного, почти никакого вкуса, почти что вода, возможно чуть солоноватее. А может это его кровь медленно, но верно за годы превратилась в воду? Просто подкрашенную воду. Фил с размаху поставил бокал на столик, он звякнул, но не разбился, даже не треснул. Определено, сегодня все шло не так.
Фил выскочил в прихожую, схватил пальто, напялил ботинки, чертыхаясь, и вылетел на улицу. Он снова ехал к Кате. Она должна быть дома и ему наплевать, кто ему откроет дверь, что скажут ее родственники. Он выколупнет ее из домашнего гнездышка и поговорит с ней… О чем? Какая разница. Ему необходимо увидеть ее и тогда, глядя в ее глаза, он уже поймет – что надо сказать.
Какие окна – ее? Он не интересовался этим, знал ее подъезд, у которого прощались, знал номер квартиры, запомнив его по чистой случайности. Можно было бы вычислить, да только зачем? Сейчас, так, номер тридцать четыре, и опять это мерзкое визжание домофона. И опять никого... никого. Никого! Никого!!! Где она? Он расхохотался, опускаясь на корточки, рядом с дверью. Она осталась у Гринева. Возможно, чего только не бывает, уехала к каким-нибудь дальним родственникам, к подругам. Но, Фил, ты же не будешь врать себе и придумывать фантастические версии! Самое простое и вероятное – она у Гри-не-ва. Только не признаваться себе, что откуда ни возьмись, появилась ревность, потому что, если только допустить эту мысль, то тогда все теории летят к чертям собачьим.
Он было опять чуть не поддался идее поехать навестить Андрея, но передумал. Этим, в первую очередь, он выкажет собственную слабость. Нет, он подождет – Катерина вернется домой, никуда не денется…
«День сурка», не иначе: он снова входит в квартиру, сбрасывает пальто и ботинки, снова один из них скользит по глянцу плитки, пока не упирается в стену. Опять кресло, коньяк и пульсирующая боль разбитой губы. И другая боль, оглушающая, непонятная, незваная и обидная - как же так? Что и в какой момент пошло не так и отчего так болит в подреберье.
Что это? Ревность? Любовь?
В любовь он не верил. Не было перед его глазами примеров вечной или хотя бы долгой любви, а теории и искусство – это не жизнь. Сколько из его знакомых, женившихся лет двадцать назад, еще не развелись? Единицы! Сперва шли косяком свадьбы, а потом, точно так же, один за другим, разводы. И снова – новые знакомства, свадьбы, медовые месяцы, а чаще – недели и опять – новые скандалы с делением совместно нажитых ложек или нефтяных скважин. А те, кто решил сохранить семью? В худшем случае устраивали друг другу ад в миниатюре, а в лучшем – жили параллельными жизнями. И ни у кого от первоначальной любви не осталось ни следа. Любовь, был уверен Фил, большая ложь. Мужчины врут, чтобы получить доступ к телу, потому что «если ты меня любишь, то можешь меня и трахать, а коли нет – то и вали отсюда». А женщины использовали всю ту же любовь, чтобы тянуть из своих мужчин деньги и прочие материальные радости. Большое такое, глобальное вранье – вот что такое по представлению Фила была любовь. Он и сам играл в эти игры, и не без удовольствия, но никогда, ни разу не забывал, что нет у него на свете никого дороже, чем он сам. А тут… Да что ж такое происходило?