Он замолчал, прислушиваясь к тишине храма.
— Остальные вернулись в свои миры. Гильгамеш, Кухулин, Медея. Иногда, во снах, я слышу их голоса. Мне кажется, этот мир оставил на них такой же шрам, как и на мне. Надеюсь, он сделал их… не счастливее, но мудрее. Надеюсь, они тоже нашли свой способ жить с этим знанием.
Он провёл пальцем по лезвию призрачного меча. Оно не было ни холодным, ни тёплым. Оно просто было.
— А ты… Артурия… — прошептал он. — Я простил тебя. Давно. Я понял, что ты была таким же заложником системы, как и я. Просто твой путь тирана и мой путь героя — это две стороны одной и той же сломанной монеты. Спасибо, что показала мне это. И прости, что для этого тебе пришлось уйти.
Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно, упал на статую, и на мгновение показалось, что в глубине хрусталя мелькнула слеза. А светлый меч на постаменте вспыхнул чуть ярче, словно в ответ.
Широ смотрел на это без удивления. Он привык к таким тихим чудесам. Этот храм стал местом, где скорбь была настолько велика, что обрела собственную, осязаемую жизнь.
Он поклонился — не кому-то одному, а им обеим. Памяти об их жертве.
— Я буду жить. Не ради себя. Ради вас. И ради той девочки с волосами цвета вишни, которая верила в меня до самого конца. Я проживу жизнь, достойную той цены, что вы заплатили. Обещаю.
Он повернулся и медленно пошёл к выходу.
Дверь за ним закрылась, оставив два памятника в залитом светом зале. Статую веры, что стала якорем. И меч вины, что стал копьём.
Мир был спасён, но никто не праздновал победу. Потому что настоящая победа была не в спасении мира. Она была в том, чтобы после всего пережитого ужаса, после всех потерь, один-единственный человек нашёл в себе силы выйти из храма не в прошлое, а в будущее. И понести свой крест, состоящий из чужой любви и чужого милосердия, с тихим, обретённым достоинством.
И в этом, возможно, и был весь смысл.
Конец
Конец