— Это не твой друг! — крикнула она, отбрасывая монстра назад. Её голос был чист и твёрд, как звон колокола. — Это порождение чужой боли, вскормленное твоей! Борись!
Гильгамеш моргнул, словно выходя из транса. Боль на его лице сменилась яростью — яростью не на тварь, но на самого себя. За его спиной воздух замерцал, и Врата Вавилона распахнулись, изрыгая десятки золотых порталов.
— Ты смеешь… — прорычал он, и его голос снова обрёл царственный металл, — …носить его лик! Ты смеешь говорить его голосом, чтобы терзать меня!
Дюжина мечей, копий и секир, каждая из которых была легендой, устремилась к монстру. Они пронзили его глиняное тело, но вместо крови из ран хлынула та же чёрная, маслянистая тьма. Существо издало звук, похожий на смех и плач одновременно.
— Сила… — прохрипел искажённый Энкиду, регенерируя прямо на глазах. — Ты всегда решаешь всё силой, Гил. Но как ты убьёшь собственную вину?
Медея выступила вперёд, её руки плели сложное заклинание цвета аметиста.
— Он прав, — произнесла она напряжённо. — Это не просто фантом. Это концептуальное воплощение. Часть души Эмии, его способность понимать и отражать чужую боль, слилась с твоим сожалением.
Кухулин прыгнул в атаку, его Гэй Болг вспыхнул зловещим алым светом.
— Тогда мы вырвем эту боль с корнем! — крикнул он, нанося удар в самое сердце твари.
Копьё пронзило монстра, и тот зашипел, но не упал. Напротив, его тело начало перетекать, меняться, как воск на огне. И когда оно застыло, оно обрело новую форму. Форму, от которой холодок пробежал по спине Артурии.
Перед ними стоял сэр Бедивер. Не рыцарь Круглого стола, а искажённая версия — с глазами, полными немого укора, и серебряной рукой, почерневшей от скверны.
— Мой король, — произнёс он голосом, в котором слышалась вечная печаль. — Почему вы не позволили мне упокоиться с миром? Почему ваша тень продолжает цепляться за жизнь, оскверняя всё, что вы когда-то защищали?
Артурия Альтер замерла, её хватка на рукояти Экскалибура Моргана стала железной.
— Я сделала то, что должна была.
— Нет, — ответил призрак Бедивера, и его укор стал острее любого меча. — Вы выбрали лёгкий путь. Путь силы. Путь тирании. Вы предали не только Камелот. Вы предали саму себя.
Призрак поднял свою почерневшую руку, и она начала меняться, превращаясь в лицо епископа Кошона, того, кто отправил Жанну на костёр.
— А ты, дева, всё ещё цепляешься за своего молчаливого Бога? — ядовито улыбнулся он. — Он смотрел, как ты горишь. И Он смотрит сейчас, как гибнет этот мир. Где же Его милосердие?
Жанна побледнела, но её взгляд остался твёрд.
— Бог испытывает тех, кого любит.
Тварь расхохоталась, теперь превращаясь в химеру из их страхов — существо с глиняным телом Энкиду, укоряющими глазами Бедивера и ядовитой улыбкой Кошона.
— Вы все — сломленные герои из разбитых миров! — прошипело оно. — Думаете, вы можете исцелить этот мир? Вы не можете исцелить даже самих себя!
В этот момент заклинание Медеи было готово. Фиолетовое пламя, несущее в себе концепцию «разрыва связей», окутало её руки.
— Мы и не пытаемся себя исцелить, — ответила она спокойно. — Мы пытаемся спасти того, кто страдает больше нас.
Пламя устремилось к химере. Тварь взвыла, когда магия ударила не в её физическую форму, а в саму связь между ней и разломом. Её тело начало распадаться, втягиваясь обратно в пульсирующую рану в реальности.
— Вы не пройдёте… — донёсся последний шёпот из закрывающегося разлома. — Он не позволит. Он познал всю боль мира. И он заставит вас разделить её…
Разлом схлопнулся с тихим, влажным звуком, оставив после себя лишь запах озона и горечи.
На площади воцарилась тишина. Пять Слуг стояли молча, каждый переживая увиденное. Первое испытание оказалось не проверкой силы, а безжалостным сеансом психоанализа.
— Что ж, — наконец произнёс Кухулин, пытаясь разрядить обстановку. — Теперь мы знаем, чего ждать. Групповая терапия в стиле «хоррор».
Гильгамеш стоял, отвернувшись от остальных, глядя на то место, где исчез его кошмар. Его плечи были напряжены.
— Это не просто страхи, — сказал он глухо. — Это истина, которую мы прячем от самих себя. Мальчишка… Эмия… он использует наши же грехи против нас.
— Нет, — возразила Жанна, подходя к нему. — Он не использует их. Он отражает их. Он видит мир через призму своей абсолютной боли, и эта боль, как чёрное зеркало, показывает нам наши собственные изъяны.
Артурия Альтер подошла к краю площади, глядя на дорогу, ведущую дальше, вглубь искажённого города. Там, впереди, уже пульсировал следующий разлом.
— Нам нужно идти. И быть готовыми.