Жанна сделала то, чего никто не ожидал. Она шагнула вперёд, прямо к своей крестьянской версии.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Мы не будем с ними сражаться. Мы их примем.
И прежде чем кто-либо успел её остановить, она обняла своё светлое отражение. На мгновение обе фигуры — святая воительница и простая девушка — замерли, а затем их окутал свет. Они не сражались, они сливались.
— Жанна, нет! — крикнула Артурия, бросаясь к ней. — Это ловушка!
Когда свет погас, Жанна стояла на том же месте. Но что-то в ней изменилось. В её глазах, закалённых битвами и мученичеством, теперь мерцала тихая искра той самой девушки из Домреми. Боль и святость соединились с утраченной невинностью.
— Они — части нас, которые мы потеряли или отвергли, — сказала она голосом, в котором теперь звучала двойная глубина. — Пытаясь уничтожить их, мы лишь глубже раним самих себя. Единственный путь вперёд — это стать целостными.
Слуги смотрели на неё в ошеломлении.
Артурия Альтер смотрела на свою светлую версию со смесью ненависти и отчаянной тоски.
— Я не могу, — прошептала она. — Я отреклась от неё. Я выбрала тьму.
— И этот выбор сделал тебя той, кто ты есть, — ответила Жанна мягко. — Но отрицая её, ты отрицаешь и причину своего выбора. Ты отрицаешь то, что пыталась защитить. Прими её. Не как отказ от своего пути, а как напоминание о том, с чего он начался.
Гильгамеш долго смотрел на свою спокойную, человечную версию. Затем медленно протянул руку.
— Я бы никогда не променял свой трон на твою судьбу, — сказал он. — Но, возможно, отказавшись от человечности, я потерял нечто более ценное, чем все мои сокровища.
Его светлая версия улыбнулась и взяла его за руку. Свет окутал их, и когда он рассеялся, в глазах Короля Героев появилась тень чего-то почти забытого. Сострадания.
Кухулин и Медея, после недолгого колебания, последовали их примеру, принимая свои отвергнутые пути.
Лишь Артурия стояла неподвижно, её тёмный клинок был направлен на сияющий Экскалибур.
— Я — её провал, — произнесла она глухо. — Её ошибка. Как я могу принять это?
— Ты не её провал, — ответила светлая Артурия, опуская свой меч. — Ты — её отчаяние. Её страх. Её любовь к Британии, доведённая до крайности. Ты тоже — часть меня.
Артурия задрожала. Её ледяная маска треснула. Медленно, с невыносимым усилием, она опустила меч и протянула руку.
— Я была тобой, — прошептала она. — И, быть может… часть меня всё ещё помнит свет.
Когда их руки соприкоснулись, тьма и свет не стали бороться. Они сплелись в единый узор, как инь и ян. Когда сияние погасло, Артурия Альтер осталась прежней, но в глубине её золотых глаз теперь можно было разглядеть отблеск чистого серебра.
Разлом на мосту схлопнулся, угасая, как догоревшая свеча. Мост снова стал просто мостом, а река внизу на мгновение стала прозрачной, прежде чем снова потемнеть.
— Он хотел сломать нас, показав нам наши лучшие версии, — сказал Гильгамеш, глядя на свои руки, словно видел их впервые. — А вместо этого… сделал нас сильнее. Целостнее.
Жанна смотрела вперёд, на лестницу, ведущую к храму.
— Он не учёл одного, — сказала она. — Что истинная сила не в том, чтобы выбрать один путь и отрицать остальные. А в том, чтобы нести в себе все свои возможности. И всё равно продолжать идти по избранному пути.
Они двинулись дальше, изменившиеся. Каждый теперь нёс в себе не только шрамы своих ошибок, но и свет своих утраченных надежд. И это делало их одновременно более могущественными и бесконечно более уязвимыми.
А в храме Рюдо, в сердце тьмы, Широ Эмия почувствовал их приближение. Он почувствовал их перемену. И впервые за долгое время в его всепоглощающем отчаянии появилась трещина. Трещина, в которую проникло нечто похожее на страх.
Он не ожидал, что они смогут принять то, что он сам принять не смог. Не только свою тьму, но и свой утраченный свет.
***
Чем ближе они подходили к храму Рюдо, тем сильнее искажалась реальность. Воздух дрожал, как от зноя, но холод пробирал до костей. Законы физики здесь больше не действовали — они были лишь рекомендацией, которую реальность игнорировала.
Третий разлом преграждал им путь у самого подножия длинной каменной лестницы, ведущей к храму. Он не пульсировал и не светился. Он был абсолютно неподвижен, словно замороженный кадр, вырезанный из времени. Это было не зеркало. Это было окно.
— Это… воспоминание, — прошептала Медея, её голос дрогнул. — Его. Самое сокровенное.
Внутри разлома, как на сцене театра, разворачивалась трагедия.
Они увидели его — Широ Эмию. Молодого, до смешного наивного, с волосами цвета закатного солнца и глазами, полными несгибаемой веры. Он стоял на том же самом месте, где сейчас находились они, и улыбался девушке. Девушке с волосами цвета вишнёвых лепестков и глазами, в которых отражалась вся его душа.