И затем его взгляд обратился на Сэйбер Альтер. И в нём вспыхнула не тьма. В нём вспыхнула идея. Ужасающая, безумная, но абсолютно логичная в своей извращённой правоте.
— Если система сломана, — сказал он, и тьма Грааля устремилась в него, вливаясь в его вены, в его душу, — я не буду в неё играть. Я стану тем, кто разрушит её до основания.
Воспоминание взорвалось вспышкой чёрной энергии, и разлом перед Слугами схлопнулся, оставив их в оглушительной тишине у подножия лестницы.
Никто не мог вымолвить ни слова.
Жанна опустилась на одно колено, прижав руку к сердцу. Её лицо было мокрым от слёз.
Гильгамеш отвернулся, его лицо было мрачнее грозовой тучи.
Но хуже всех было Артурии. Она стояла, как изваяние, глядя на то место, где только что было окно в ад.
— Я… — прошептала она, и её голос был едва слышен. — Это сделала я.
— Не ты, — глухо сказал Кухулин. — Версия тебя из этого мира.
— КАКАЯ РАЗНИЦА?! — её крик был полон такой боли, что остальные вздрогнули. Она посмотрела на свои руки. — Это была моя душа. Мой меч. Моё лицо. Я убила девушку, которую он любил больше жизни. Я собственными руками втолкнула его в эту бездну.
Новообретённая целостность, светлая часть её души, которую она приняла, теперь не исцеляла, а жгла её изнутри чувством вины.
— Мы пришли сюда судить монстра, — сказала Медея, её голос был тих и полон горечи. — А увидели… создание этого монстра.
Жанна поднялась. Её глаза горели решимостью, закалённой слезами.
— Он не монстр. Он человек, чьё сердце разбили на его же глазах его же мечом.
Она посмотрела на лестницу, ведущую в храм, где их ждал финал этой трагедии.
— Наша миссия изменилась. Мы идём туда не для того, чтобы сражаться с ним.
Она обвела взглядом остальных.
— Мы идём, чтобы ответить на его крик.
***
Они молча начали подниматься по длинной каменной лестнице. Каждый шаг отдавался гулким эхом в давящей тишине. После увиденного слова казались лишними, кощунственными. Артурия шла, глядя в землю, её лицо было подобно каменной маске, скрывающей бурю.
Тишину нарушила Медея. Её голос был тихим, задумчивым, словно она размышляла вслух.
— Есть кое-что, что не даёт мне покоя.
Кухулин бросил на неё короткий взгляд.
— Кроме того, что мы идём в логово к парню, который может переписать реальность силой своей депрессии?
— Девушка. Рин Тосака, — продолжила Медея, проигнорировав его сарказм. — Ритуал, который нас призвал, был её. Мы все почувствовали её волю, её жертву. Но мы только что видели… как она умерла.
Все остановились. Эта простая констатация повисла в воздухе, холодная и острая, как осколок льда.
— Она права, — кивнул Гильгамеш, скрестив руки на груди. Его взгляд был устремлён на искажённые врата храма наверху. — Парадокс. Она не могла призвать нас, будучи уже мёртвой.
— Если только… — Медея подняла руку, и в воздухе замерцали тонкие, едва заметные нити маны. Они дрожали и расходились, как рябь на воде. — Если только время здесь больше нелинейно.
Артурия подняла на неё взгляд, в её глазах впервые за долгое время мелькнул интерес.
— Объясни.
— Этот мир, это искажение… оно рождено не просто из боли, а из момента боли, — Медея говорила медленно, подбирая слова. — Он, Эмия, застрял в том дне. Он переживает его снова и снова. Его сознание, слитое с Граалем, создало временную петлю, эпицентр которой — смерть Рин Тосака. И эта петля начала просачиваться наружу, разрывая не только пространство, но и каузальность.
Она обвела их взглядом.
— Представьте себе временную линию как прямую нить. Он превратил её в клубок, где всё происходит одновременно. Рин Тосака, которую убила… — она запнулась, взглянув на Артурию, — убила Сэйбер, и Рин Тосака, которая годами позже, в агонизирующем мире, провела ритуал призыва — это две точки одной и той же петли. Для этого мира они обе существуют. Одна Рин умирает, запуская его падение. Другая Рин, дожившая в этом аду до последнего своего часа, умирает, чтобы призвать нас.
Жанна закрыла глаза. Трагедия обрела новое, ещё более чудовищное измерение.
— Значит, она жила… — прошептала святая. — Она жила в этом разрушенном мире, видя, во что он превратился. И всё это время искала способ…
— …исправить то, что сломалось в тот день, — закончил Гильгамеш. Его голос был лишён всяких эмоций. — И её последним решением было призвать нас. Какая жестокая, бессмысленная ирония. Она умерла дважды. Один раз — чтобы сломать его. Второй раз — чтобы попытаться починить.