— Капитан Элиза Вейн? — голос Пикара прозвучал неуверенно.
Женщина медленно повернула голову. Ее лицо было бледным, словно вылепленным из мрамора, но глаза… ее глаза были древними. В них плескалась такая бездна усталости и знания, какую не мог вместить один человеческий век. В них не было ни безумия, ни враждебности. Лишь бесконечная, всепоглощающая печаль.
— Жан-Люк Пикар, — произнесла она, и ее голос словно был той самой тишиной, что царила на корабле — глубокий, чистый и полный скорби. — Я так долго тебя ждала. Дольше, чем ты можешь себе представить.
Она поднялась с кресла. Ее движения были плавными, но было в них что-то нечеловеческое, словно она была голограммой, пытающейся имитировать жизнь.
— Что здесь произошло? — рука Беверли инстинктивно потянулась к медицинскому трикодеру.
Элиза Вейн перевела на нее свой печальный взгляд.
— То же, что происходит всегда, доктор Крашер. Мы попытались сыграть роль Бога. Мы нашли эту аномалию, когда она была еще… зародышем. Мы поняли, что это не просто искажение пространства, а разум. Разумная сущность, способная манипулировать временем. Мы решили, что сможем ее контролировать. Использовать во благо. Исправить ошибки прошлого, предотвратить войны, спасти цивилизации.
Она горько усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика.
— Гордыня. Величайший из грехов. Сущность не покорилась. Она поглотила нас. Не наши тела, нет. Нечто гораздо более ценное. Наши сожаления. Наши страхи. Нашу боль. Она создала из них эту тюрьму, эту вечную петлю, в которой мы переживаем момент нашего провала снова, и снова, и снова.
— Мы можем эвакуировать вас, — предложил Ворф. — Энтерпрайз вытащит вас отсюда.
Элиза медленно покачала головой, подходя ближе.
— Вы не понимаете, лейтенант. Мы и есть тюрьма. Наши души — ее стены. Наши воспоминания — ее решетки. Если вы заберете нас отсюда, вы заберете и ее с собой. Этот корабль и его экипаж уже не отделимы от аномалии. Мы стали ее сердцем.
— Тогда почему вы позвали нас? — спросил Пикар, чувствуя, как ледяное кольцо сжимается вокруг его сердца. — Зачем эта ловушка?
— Это не ловушка, капитан. Это — выбор, — Элиза остановилась прямо перед ним, заглядывая ему в глаза. — Эта сущность питается отчаянием. Но у нее есть слабость. Она не понимает надежды. Не понимает самопожертвования. Я позвала вас, потому что вы — единственные, кто может дать нам то, чего у нас больше нет. Шанс на искупление.
Внезапно мостик содрогнулся. Свет замигал, и по палубе пробежала темная тень.
— Она чувствует вас, — прошептала Элиза. — Она чувствует вашу надежду, вашу решимость. И ей это не нравится. Она покажет вам, почему надежда — это ложь. Она заставит вас усомниться во всем, что вы цените.
И в этот момент мир для Пикара изменился.
Он больше не стоял на мостике Горизонта. Он стоял посреди своего фамильного виноградника в Ла Барре. Теплое французское солнце грело его лицо, в воздухе пахло землей и спелым виноградом. Из дома доносился смех его брата Роберта. И он был… счастлив. Простым, земным, понятным счастьем. Он чувствовал мозоли на руках, а не тяжесть капитанских нашивок на плечах. Он не знал ни о Боргах, ни о ромуланах, ни о цене командования.
«Разве это не лучше, Жан-Люк?» — прошептал в его сознании искушающий голос, сотканный из его собственных потаенных желаний. — «Разве эта простая жизнь не стоит всех звезд во вселенной? Ты можешь остаться здесь. Просто сделай выбор».
В то же время Ворф зарычал и рухнул на одно колено, сжимая голову руками. Перед его глазами была не палуба корабля, а Великий Зал на Кроносе. Его отец, Мог, стоял перед ним, живой, и называл его предателем. Его клан был опозорен, а он, Ворф, не мог поднять свой бат’лет, чтобы защитить их честь. Он был бессилен. Он был никем.
Беверли Крашер застыла, ее глаза расширились от ужаса. Она снова была на Старгейзере, и Джек, ее муж, умирал у нее на руках. Снова и снова она переживала ту минуту, не в силах ничего изменить, чувствуя, как его жизнь утекает сквозь ее пальцы.
Лишь Дейта оставался неподвижен, но его позитронный мозг подвергался атаке иного рода. Перед его внутренним взором проносились триллионы строк кода, описывающих его превращение в человека. Он чувствовал радость, любовь, горе… а затем — пустоту. Он стал человеком, но потерял то уникальное, что делало его Дейтой. Он стал лишь несовершенной копией.
— Боритесь! — раздался в их сознании крик Элизы Вейн, полный боли. — Это иллюзии! Они сотканы из ваших главных страхов и сожалений! Не поддавайтесь! Ваша реальность — та, где вы вместе!