Кридмур выстрелил трижды.
Первая пуля угодила одному из медведей в огромную голову; череп раздробило; черная туша пошатнулась, содрогнулась — и кровавая струя залила мех. Вторая пуля попала другому медведю в бок, обнажив содержимое его грудины; Лив увидела окровавленные ребра и еще работающие поршни внутренних органов. Зверь пробежал вперед несколько ярдов и с грохотом рухнул наземь. Третьей пулей — Кридмур приложил ровно столько сил, сколько требовалось, чтобы сделать все выстрелы за долю секунды; он попал исполину в левый глаз, и дикий красный шар взорвался, забрызгав все вокруг кровью, а затем туша последнего медведя свалилась на землю.
Все кончилось прежде, чем Лив успела закричать, поэтому она просто сделала глубокий вдох и осела в грязь.
Кридмур убрал оружие в кобуру.
Туши медведей никуда не исчезли. Не растворились бесследно среди камней да зыбких теней. Они никак не заявляли о своей призрачности. Напротив — лежали, источая кровь и зловоние и кровь, а вскоре вокруг них начали виться мухи.
Эта игра мне уже не кажется такой увлекательной, — произнес Кридмур-
32. ОСВОБОЖДЕНИЕ
На следующую ночь ударили жуткие холода. Кридмур разложил ветки с камнями, развел костер, похожий на погребальный, какой он разводил для погибших товарищей, и пристально смотрел на огонь, надвинув шляпу на глаза.
Лив уже давно не думала об успокоительном. Лишь однажды вспомнила его сладковатый металлический запах — видно, навеяло дымом костра — и на мгновение ощутила глубокую тоску по нему. Но тоска эта быстро прошла. Лив прогнала ее. Как ни странно, нервы ее были в полном порядке.
Днем, когда возвращалось тепло, Генерал был в хорошей форме. Чем дальше на запад они продвигались, тем разговорчивей он становился; Лив полагала, что свежий воздух и ходьба идут ему на пользу. Он даже реагировал на некоторые из ее вопросов — правда, в ответ лишь складывал из ее слов какую-нибудь бессмысленную сказку (о птице, о двух поссорившихся братьях, о долгой зимней дороге). От этого Лив улыбалась, смеялась и обнимала его, а он сопел — казалось, от счастья. Кридмур весь день держался отстраненно, погруженный в свои мысли, и Лив с Генералом, оставаясь наедине, были почти счастливы. Но потом внезапно похолодало, и Генерал замолчал. Холод причинял ему боль, он сворачивался в комок, как животное, и скулил. От прикосновений Лив он вздрагивал, и у нее разбивалось сердце. Она отходила от него и ежилась у костра, растирая ноги, ставшие худыми и жилистыми, как у человека, чья жизнь тяжелее той, для которой он предназначен.
Это ведь тоже ловушка, думала Лив. Ее растущая привязанность к бедному старику была иррациональной. Причины очевидны: одиночество и страх, а кроме того, чувство вины за то, что она невольно бросила Магфрида, причинив ему боль. Это чувство не давало сбежать и приковывало ее к Кридмуру. Она не могла ему противиться.
Она сидела у красного пульсирующего костра и пыталась сдержать свои чувства.
Когда Кридмур заговорил, она вздрогнула.
— Вы когда-нибудь слышали о Безымянном Городе, Лив?
— Безымянном Городе? Нет, никогда.
— Ну да... — Он поворошил костер. — Все верно, откуда вам о нем знать.
Он умолк. Лив ждала продолжения.
— Вы спросили, когда я пришел к Стволам, — сказал он. — Как я поступил к ним на службу. Рассказывать тут нечего — был пьян, и точка. Лучше я вам расскажу другую историю, случившуюся, когда я был еще молод и невинен; тогда я впервые увидел агента Стволов, и тогда же, насколько мне известно, Стволы положили глаз на меня. Хотя кто их знает? Может, они следили за мной еще в утробе матери. Их пути неисповедимы...
Лив сидела тихо.
Глядя в огонь, Кридмур рассказывал дальше.
— Это было в городе Кривой Корень, далеко на восток отсюда, на самом севере Дельты, за снежным хребтом Опаловых гор, где я когда-то чуть не умер. В мире едва ли найдется дикое место, где мне бы не довелось оказаться на волосок от смерти. Это было тридцать с лишним лет назад, в моем возрасте уже начинаешь путаться. Тридцать два года назад. Я оказался там по поручению...
Освободительное движение. Тогда он состоял в их рядах. Боролся за освобождение от гнета и рабства жителей Первого Племени, которое не хотело благодарить своих освободителей за оказанное внимание, но добродетель никак не воздавалась, а тщетность усилий лишь подталкивала на новые жертвы...
Коренастый юноша-очкарик с бледным лицом и лохматыми черными волосами, он все еще говорил с акцентом паренька из далекого дождливого Ландроя, откуда когда-то сбежал. Он стоял на перевернутом ящике на рыночной площади Кривого Корня и ломающимся голоском нараспев оглашал шумный рынок вестью об Освобождении.