«А с горцами получилось заключить мир только при обдах», — мысленно закончила Ристинка.
Амадим встал, неспеша подошел к стене и потер одно из запотевших от мороза стеклышек ладонью.
— Февраль на изломе, — проговорил он. — Снова разыгралась метель.
— Вы не любите метели? — вежливо удивилась Ристинка.
— Я не люблю, когда мои подданные разбиваются, спутав землю и небо, — Амадим помолчал и неожиданно добавил: — В этом мы с вашей обдой похожи: стремимся не допустить гибель соплеменников.
— А Орден последнее время ведет себя так, словно запасы новобранцев бесконечны, — пробормотала Ристинка, и это тоже были слова ее отца.
— Пожалуй, это одна из причин, почему я делаю обде одолжение, — лицо Амадима снова сделалось холодным и отрешенным.
— Моя обда не приемлет одолжений, — вздохнула Ристя.
— Да? — сильф чуть заметно усмехнулся. — Тогда пусть вернет жемчуг, который уже давно проела и провоевала. Избегайте опрометчивых фраз, сударыня Ристинида, в этом и есть искусство посла.
— Вы учите меня?
— Почему бы нет? Я рассчитываю еще не раз встретиться с вами, — это было явным намеком на хорошие дипломатические отношения обды и Холмов. — Полагаю, сейчас вы уже начали тосковать по родине. Мои послы — ваши знакомые — вылетят в Принамкский край послезавтра на рассвете. Надеюсь, метель к тому времени уляжется.
Так Ристинка поняла, что ее посольство подходит к концу. А в голове вертелась одна назойливая мысль:
«Интересно, будет ли Клима сильнее задирать нос, когда узнает, что именно наши предки, а не горские, изобрели колесо?..»
Даша открыла глаза и сладко потянулась. Как все-таки здорово просыпаться не в темной комнатке людской избенки, а дома, где все пронизано воздухом и светом! Даша обратила внимание, что впервые подумала об их с Юрой «семейном гнездышке» как о доме. Наверное, нужно было улететь на чужбину, чтобы полюбить эту старую усадьбу с ее гулкими каменными стенами и темными скрипучими полами.
Сильфида перевернулась на бок и мечтательно посмотрела на спавшего рядом мужа. Какое счастье, что они до сих пор не купили отдельные кровати! Снова можно подолгу любоваться, как Юра спит, как чуть подрагивают его светлые ресницы, а на макушке топорщится кудрявый вихор. Жалко только, что во сне глаза закрыты, и Даша не может незаметно в них тонуть — лучистых, фиолетовых…
Юрген что-то промычал и сбросил с себя одеяло. Даша отметила, что за эти без малого два года они стали спать гораздо ближе друг к другу, уже не жмутся к противоположным концам огромной кровати. Девушка осторожно поправила одеяло и, не удержавшись, провела ладонью по Юриным волосам. Тот дернул веком и улыбнулся, едва приподняв уголки губ.
Дашино сердечко забилось чаще. А вдруг он на самом деле тоже ее любит, только не говорит? Может, боится стать отвергнутым? Или дал слово ее отцу? Столько раз уже было, что Юра смотрел на нее, просил о чем-то, они так часто взахлеб разговаривали… а как он ей свою куртку отдал, когда она пожаловалась во время долгого перелета, что мерзнет! Нет, Юра совершенно точно любит ее! Просто любовь у него такая странная, невыразительная, иногда почти обидная. Как у Липки, например. Но даже Липка на Рише, наконец, женился! Так чем Даша хуже? Вдобавок, они с Юрой уже женаты. Достаточно только объясниться, и все станет замечательно, лучше, чем в любой сказке!
Окрыленная такими мыслями, а еще воздухом и утром, Даша наклонилась к самому уху мужа и проговорила:
— Я тебя люблю.
Никакой реакции. Юрген крепко спал.
Но, решившись, сильфида не собиралась отступать. Почему-то сейчас она была уже абсолютно уверена, что ее чувства взаимны. Вот, она сказала эти три слова вслух! И ничего не обрушилось, небо не завернулось спиралью. Значит, все правильно.
— Я тебя люблю!
Муж зарылся лицом в подушку. Даша принялась его тормошить.
— Юра! Юрка! Я тебя люблю! Люблю! Очень!
— М-м-м? — сквозь сон юноша понял, что от него чего-то хотят. — Не буду… завтракай сама.
— Какой, к смерчам, завтрак? Юрка! Ну, просыпайся же!