Дверь отворилась без стука. Вошел Эдамор Карей. Все такой же загорелый и подтянутый, стойко сносящий все удары судьбы. Лишь на левом глазу — глухая черная повязка. В руках у колдуна была средних размеров клетка, на три четверти прикрытая черной материей.
Эдамор Карей приблизился к окну и молча посмотрел на улицу.
Столица медленно просыпалась. Каменные мостовые, мокрые после дождя, отражали синеву неба. На флюгерах сидели ласточки — они всегда прилетали в Фирондо, как только сходил снег. Кое-где уже можно было заметить людей с телегами или просто с тачками, идущих к окраине города. Там второй день велись работы по укреплению стен.
— Что она творит? — тихо поинтересовался Артасий Сефинтопала куда-то вдаль. — Она называет себя обдой, но до основания рушит принамкское государство.
— Девчонка хочет власти, — Эдамор Карей говорил жестко и скрипуче. — По мне, она выбрала слишком изощренный способ самоубийства.
— Пока что ей удается выживать, — заметил Артасий. — Даже от тебя сумела вырваться.
Эдамор Карей скривил губы.
— У нее хорошее чутье на таланты. Не знаю, где она нашла того мальчишку, колдующего не по правилам, но второй раз у них ничего не выйдет.
— Если бы я мог, то послал бы к ней убийц. Но горцы ясно дали понять, что не потерпят этого. И как эта самозванка сумела задурить головы самым ревностным хранителям памяти обд?
— Наверное, им опостылело столетиями верить в невозможное, но принять, как мы, что обда никогда не вернется, они не смогли. Вот и сочинили себе красивую сказку с первой попавшейся авантюристкой, — колдун невесело усмехнулся.
— Только бы они не опомнились от дурмана ее речей слишком поздно, — Артасий Сефинтопала потер переносицу, желая отогнать сонливость. — А сейчас остается уповать на Орден, как ни смешно это звучит. Наиблагороднейший не может стерпеть существование их ночного кошмара. «Обда вернулась» — этими сказками матери на той стороне пугают маленьких детей.
— Если только «обда» не выкормыш Ордена, — заметил Эдамор Карей. — Мы знаем, она училась в Институте. Что если Орден специально послал ее посеять у нас смуту? Так думают многие.
— У них нет сведений, которые поставляет мне моя разведка, — покачал головой правитель. — В Ордене сейчас все слишком напуганы. И не дайте высшие силы им понять, что пока обда по большей части вредила только нам.
— Мы не дадим слабину, — Эдамор Карей выпрямился, его единственный глаз сверкнул.
— В столице слишком малый гарнизон, — вздохнул Артасий. — Мы здесь давно не знали войны. Да, нам удастся выдержать длительную осаду, но не уверен, что армию обды получится разбить, если только мы не положим в битве всех своих. Я до последнего не мог узнать о численности ее войска, оно собиралось по частям под Редимом, Локитом и Вириортой. Теперь это сила, которую не распылить тысячей бойцов. Еще восемьсот может дать ополчение, но наши горожане совсем разучились воевать. Вдобавок, упущено время, когда я мог отозвать к столице войска с границ. Хотя, ослаблять границы тоже не слишком умно.
Эдамор Карей сдернул материю с клетки. Там, разделенные мелкосетчатой перегородкой, сидели два серых сокола с ярко-желтыми загнутыми клювами.
— Пусть мы, сударь правитель, не можем стянуть к столице войска с границ, но известить Компиталь и Опушкинск в наших силах. Они в паре дней пути отсюда — и в паре часов лету. Компиталь издавна предан столице, и, насколько я знаю, оттуда еще не отправлена на границу последняя партия новобранцев, это две с лишним тысячи. А в Опушкинске вся моя родня и старые боевые товарищи, они поднимут на бой все ближайшие села и придут даже на дно ущелья, если я позову.
Артасий посветлел лицом.
— Птицы-вестники? Я слышал, что у горцев принято слать письма с птицами, но никогда не видел своими глазами. И не знал, что такая возможность есть у тебя.
— Я держу парочку соколов на всякий случай, хотя попусту никому не показываю, — колдун открыл клетку, взял первую птицу и ловко примотал к ее лапке крохотную бумажную трубочку, которую все это время сжимал в ладони. — Бывало, эти пернатые здорово выручали меня.
— Нынче они выручают нас всех, — заметил правитель.
Эдамор Карей протянул ему сокола, сам принялся за второго.