— Но почему ты не сказала про это сразу? — спросил один из «заседателей», мужчина с окладистой бородой, в которой серебрилась седина.
— Послы на коленях умоляли меня не раскрывать их инкогнито, — у обда было чрезвычайно мирное и добродушное лицо. Вот только глаза колючие. — Дело в том, что сильфы очень боятся Ордена. Понимаете, Орден покорился, но его все равно боятся! Потому что и Орден — Принамкский край, моя держава. И все ближе тот день, когда благородные господа падут, и я коронуюсь в Гарлее, как это было заведено встарь. А сейчас я решила сделать послам крошечное одолжение. Все-таки они проделали немалый путь, чтобы поклониться мне. Вы, судари, тоже считаете, что справедливо будет сделать вид, будто про сильфов никто не знает, — это был не вопрос, а скорее приказ. — Так им, слабым, будет спокойнее, и Верховный сможет спать по ночам. Я ведь не могу заключать союзы с невыспавшимся существом, это будет невежливо с его стороны.
— Зачем нам вообще союзы с сильфами? — возмутился староста.
«Зачем ты рассуждаешь о политике, ничего в ней не понимая?!» — мысленно вознегодовала Клима, но заговорила особенно проникновенно:
— Посмотри старые летописи. Вы все посмотрите. Испокон веков Принамкский край торговал с Холмами. Именно торговал, а не выслуживался, как Орден сейчас. И это воля высших сил. Сильфы ходят по земле и пьют воду, но и мы живем под небесами, дышим ветром. Как Земля и Вода неотделимы от Небес, так и наши народы должны жить в мире. А ничто так не способствует поддержанию мира, как торговый союз…
Вскоре за столом вовсю обсуждали преимущества и перспективы всевозможных союзов с сильфами, а Фенрес чувствовал себя незваным гостем на чужом пиру. Градоначальник жалел, что упомянул сильфов. Если поначалу известие казалось мало-мальски правдоподобным — может, и правда были «воробушки», сбились с пути в ночном небе, пресловутым ветром занесло — то теперь ложь стала очевидной. Фенрес поклялся себе, что из принципа выведет пигалицу на чистую воду. Не сейчас, а потом, исподволь. Невесть что о себе возомнила, и, самое мерзкое, заставила окружающих верить и уважать. У Фенреса в свое время так не получилось, и это, пожалуй, злило больше всего.
…Расходились как обычно, по темноте. Клима вышла в сени позже всех: заговорилась со старостой, обсуждая будущую крепость и ее роль в торговле с сильфами. Старосте давно был обещан пост коменданта.
Не успела Клима порога сеней переступить, как увидела лавку, летящую прямо ей в голову, и тут же юркнула обратно, захлопывая дверь. Раздался грохот, потом чья-то забористая ругань.
— Это что еще такое в моем доме?! — сзади подоспела жена старосты, дородная сударыня, у которой вполне хватало сил поменять в телеге колесо. — А ну, сударыня обда, отойди-ка!
Клима охотно отступила, жена старосты распахнула дверь, оглядела сени и тут же принялась браниться:
— Ах вы крокозябры, дубовые головы! Это что деется, средь честных-то людей! Что ж вы тут устроили, паразиты?! Сударыня обда, к тебе, что ль, дураки?
Клима осторожно высунулась из-за могучего плеча. Сени выглядели плачевно. Лавка с отломанной ножкой валялась в дальнем углу, остро пахло рассолом: перевернулась небольшая кадушка с солеными помидорами. В растекшемся по полу рассоле отмокал сорванный со стены банный веник. А посреди сеней стояли Зарин и Хавес, расхристанные и уже почти виноватые.
— Мои, — согласилась Клима негромко и отчетливо. Глянула на юношей. — Ну?
— Пришел с улицы, говорит, к тебе, сударыня обда, а я почем знаю? — затараторил Хавес.
— Гера сказал здесь тебя дожидаться, а этот об тучу стукнутый… — тоже не стал молчать Зарин.