— Как им вообще удалось сюда пройти? — проворчал Костэн, оглядывая себя. Форменные штаны безнадежно испорчены: залиты маслом и кое-где обгорели. К счастью, огонь не успел прожечь плотную ткань и добраться до кожи. Ботинкам с металлическими носами повезло больше, только почистить надо.
— Здание большое, я одна, — недовольно фыркнула Тоня, протягивая стакан.
Вода пахла укропом, но Костэн никак не мог понять, налили туда каких-нибудь капель или просто помыть забыли.
— Хвала Небесам, что я смог на тебя рассчитывать. Или не Небесам, а начальству?
— Я просто уборщица, — отрезала сильфида. Потом уголки ее губ чуть приподнялись. — Просто уборщица четырнадцатого и пятнадцатого корпусов тайной канцелярии.
Костэн посчитал ответ исчерпывающим. Течет время, меняется начальство, из стажеров вырастают агенты, а Тоня все так же раздувает пыль по коридорам и орудует шваброй. И пусть Небеса упадут на землю, если простая уборщица в сильфийской разведке за столько лет может остаться обычной!
Тоня тем временем поджала губы, глянув на раздавленный труп у порога.
— Смерчи бы побрали этот ваш сейф. Я знала, что когда-нибудь он непременно упадет. Очень неудачно вышло: мы не сможем опознать лазутчика в лицо. Проку теперь с того, что человек не развеивается?
— Никакого, — согласился Костэн, вставая и проходя к столу.
Ящики были выворочены, а листок с ведскими каракулями пропал. В глубине души агент даже порадовался, что теперь возиться с ними будет кто-то другой. Возможно, коллега из орденской разведки. Но потом Костэн представил, сколько отчетов придется дать из-за утраты одного-единственного клочка бумаги, сколько новых версий с планами разработать, и мысленно застонал. Вот ничего хорошего от людей не бывает! Помимо зерна, конечно. Ни один сильф не сможет вырастить по-настоящему большого урожая, даже на плодородной земле — проверено. Не благоволят высшие силы.
Тоня тщательно обыскала убитого, не погнушавшись измазаться в крови, но ничего не нашла, кроме старого шрама на ноге. Должно быть, в молодости убитый воевал.
— Одежду и труп приобщим к делу обды, — решил Костэн. — Я почти уверен, что до Ордена дошли слухи о наших агентах подле нее. А если люди столь неосмотрительно решились залезть в канцелярию, им уже многое известно.
— Как раз нынче у Верховного гостит принамкское посольство, — напомнила Тоня. — Эти двое могли быть в их числе.
— Если так, то мы вскорости это узнаем. Люди в последнее время стали нервны, невнимательны. Обда еще не объявила открытую войну Ордену, а те уже боятся ее не меньше, чем полвека назад. И, пожалуй, даже больше, чем ведов. Кроме того, Орден боится, что после гибели наших послов мы не пожелаем иметь с ними дел и поддержим обду.
— Поразительные существа — люди, — фыркнула Тоня, машинально вытирая шваброй растекшуюся по полу кровь. — Они помнят, как страшна обда, но не помнят, почему сильфы тогда поддержали именно их и продолжают поддерживать.
— Да, старый Принамкский край нам невыгоден еще больше, чем пропадающие послы. Однако людям это знать ни к чему. Обда хитра и, по словам Юргена, не лишена обаяния. Но она слаба, — Липка рассуждал вслух, глядя на падающие за разбитым окном снежинки. — Вот если нам удастся создать из нее новый Принамкский край, угодный нам, тогда и Орден, и веды ни к чему. А пока что лучше не гнать ветра. Кто знает, может быть, Орден еще пригодится нам, чтобы избавиться от обды.
— Кто знает, — согласилась Тоня.
Костэн летел домой навстречу холодному зимнему рассвету. Крупинки снега еще жалили лицо, но уже редко, словно метелица тоже безумно устала за эту ночь. Льдистое небо из черного делалось стальным, потом на горизонте понемногу начинала проглядываться розоватая дымка.
Зимнее небо никогда не спутаешь с летним. Оно сдержанное, лишенное буйства голубых красок и золотистых облаков. Зимой небо пахнет холодом и кислым северным ветром. Гулкое, словно позвякивающее от невидимого инея, в который облачаются ветра, но вместе с тем ни летом, ни весной не отыщешь в небе таких нежных, едва заметных глазу переливов. Из сероватого в розовый, из ровного блекло-голубого в курчавую муть снеговой тучи. И звезды, звезды, подчеркнутые остреньким серпом месяца, как дополнительные снежинки, никогда не падающие вниз. Летом небо поет — зимой же отзывается самым мелодичным на свете эхом, и лишь снежинки порой шуршат друг о дружку, но так тихо, что проще расслышать, как в вышине скребутся барашками громады облаков.