— Да неужели. Не заметила я этого за последние два года, — хрипловатый голос сочился сарказмом.
— Ристя, ты живешь в доме, куда я тебя привела, читаешь книги, бездельничаешь, вольна лететь на все четыре ветра, говоришь обо мне все, что вздумается, ты сыта и одета, хотя в отличие от окружающих тебя людей, не давала мне клятвы, даже напротив.
— К совести взываешь, обда? Намекаешь, что после всего я должна быть тебе благодарна?
— Я этого не говорила, заметь, — усмехнулась Клима.
— Вот и не говори. Моя совесть умерла вместе с моей семьей, — выплюнула Ристинка и опять уткнулась в книжку. Только вряд ли она сейчас могла что-либо прочесть.
— Что ж, без совести вполне можно прожить, — Клима пожала плечами.
— Судишь по своему опыту? — проворчала Ристя, не поднимая глаз.
— А ты судишь меня?
— Я никого не сужу и ничего не хочу. Ты добилась своего, я живу подле тебя, хотя не понимаю, зачем это нужно.
— Так может, пора тебе обрести цель в жизни?
Ристинка уставилась на обду. В потухшем взгляде бывшей благородной госпожи даже мелькнуло удивление, граничащее с возмущением.
— Какую? Найти цель в служении тебе? Издеваешься?
— Не мне, — качнула головой Клима. — Принамкскому краю. Разве не родине своей желают служить все благородные господа?
Взгляд снова потускнел, Ристя отмахнулась.
— Тебе, Принамкскому краю — это одно и то же.
— То есть, ты наконец-то перестала это отрицать? — невинно уточнила Клима.
Ристя не ответила. Она не собиралась признаваться, что за неполные два года обда и Принамкский край слились в ее сознании воедино, но и отрицать было глупо. Все равно проговорилась. И как этой наглой девчонке удается поставить очевидные вещи с ног на голову таким образом, что даже возразить нечего?
Клима заговорила проникновенно.
— Ристя, ты ведь знаешь, что такое высшие силы. Именно они уберегли меня от смерти. Эта земля, наша, заметь, земля, хочет, чтобы я правила ею. Не ты, не Тенька, не Дарьянэ и даже не Артасий Сефинтопала, а я. Неужели ты считаешь себя умнее и проницательнее родной земли? Я не умаляю твоего ума, и поэтому не верю в такую самонадеянность. Я, — Клима на миг замялась, — я тщеславна, Ристя, мне есть, за что себя ценить, но даже я не превозношу себя выше Земли и Воды. Откуда тебе знать, может, это высшие силы уберегли тебя тогда, привели в Институт, где училась и я? Может, нам предначертано действовать сообща. Если бы сам Принамкский край не хотел твоей жизни, разве сумела бы ты скрыться от орденских убийц?
— И какую, по-твоему, судьбу уготовали мне высшие силы? — Ристинка презрительно искривила губы. Ей не хотелось слушать, она устала верить. Но отделаться от Климы, желающей поговорить, не так-то просто. Это не безропотная Лернэ. Клима отцепится, лишь когда сама захочет.
— Ты так опасаешься моего злого нрава, находишь в моих поступках столько жестокости. Может, высшие силы тоже ее видят? Что если ты здесь для того, чтобы смягчать меня? Быть моей доброй тенью, добиваться милости для тех, кто попросит, принимать в гостях сильфов и благородных господ. Какая там у тебя оценка была в Институте по дипломатии?
Вот тут бессовестная обда Ристинку удивила.
— Ты ли говоришь все это?
— Я ли. Высшие ли силы. Мы — одно и то же, — Клима почти не задумывалась о своих словах, они сами приходили к ней, как всегда в часы озарения. Где-то она слегка привирала, особенно по части самокритики, хотя сейчас даже в эту невесомую ложь свято верила.
— Я не стану тебе клясться, — сказала Ристинка после долгого раздумья. — Если высшие силы замешаны в этом, они уже взяли с меня клятву кровью моей семьи. Эта клятва вырезана на моем сердце.
Клима кивнула. Интуиция подсказывала, что клятвы действительно ни к чему. По крайней мере, сейчас. Уболтать раздавленную горем, обидой и бездельем Ристинку оказалось довольно легко. Хотя подготовка к этому разговору длилась, пожалуй, еще со времен Института.
Ристинка все размышляла, наморщив лоб, то и дело заправляя за ухо выбивавшуюся из косы тяжелую золотистую прядь. Нервно ущипнула шерстяное одеяло, на котором сидела. Медленно закрыла книгу, проводя указательным пальцем по узорам на обложке. Возможно, прощалась. Или о чем-то сожалела.
Затем подняла голову и глянула на Климу иначе: ясно, горделиво, но все еще с опаской.
— Что я должна делать?